Марчин Вольский
Агент Низа

OCR Библиотека Старого Чародея http://www.oldmaglib.com/
Оригинал: Marcin Wolski, “Agent Dolu: diabelska dogrywka”, 1988

Аннотация 

Как должен вести себя тридцатипятилетний мужчина, холостяк с умеренными недостатками, работающий в Секции рекламы крупного международного консорциума по торговле различными материалами, при виде чека на свое имя, выписанного на миллион долларов?
Конечно же бросить все дела и отправиться за наследством, полученным от неизвестных родственников. Однако, жизнь не так проста, как кажется, и порой преподносит удивительнейшие сюрпризы. Оказывается, Мефф Фаусон — потомственный сатана. И теперь у него впереди — задание из недр Ада. Правда, товарищи Сверху тоже в это время не дремлют...

Марчин ВОЛЬСКИЙ
АГЕНТ НИЗА

…Я ведь взял все на себя
Не из выгод, не из блажи:
Сделал так, людей любя…
Мог другой быть — хуже даже…
Из собственной программы кабаре АД‑1982

I

Местность выглядела не так, чтобы очень. Собственно, даже совсем нормально, если считать нормой лесистые взгорья с проплешинами прогалин, чирьями убогих построек, да лишаями дорог, покрытые то ли туманом, то ли испарениями, о которых невозможно сказать опустились ли они с неба, просочились ли сквозь землю, либо вообще породили себя сами.
Паровоз посвистывал, вероятно, чтобы придать самому себе духу, потому что в такую пору жаль на трассу собаку выпустить, не то, что железнодорожный состав, пусть даже и из одного вагона. Последние пассажиры высадились на заплеванных, забитых досками станцийках, названия которых не в состоянии выговорить ни горло джентльмена, ни какая‑либо иная часть тела чревовещателя. Мефф сидел и курил последнюю сигарету из пачки, купленной еще в автомате на аэродроме в Орли. Предпоследнюю у него выклянчила баба, и даже не баба, а нечто почерневшее и смятое, словно одряхлевший тюлень.
— До конца? — спросила она на местном языке, который Мефф, хоть и был полиглотом, с трудом отделил от воя ветра, стука колес и пыхтения паровоза.
Он кивнул. Женщина перекрестилась. Вернее, полуперекрестилась: ее рука застыла на середине ритуального жеста, так как в купе на какое‑то мгновение заглянула физиономия кондуктора. «Язвенник», — поставил диагноз Мефф. Женщина вышла на очередной станции, прихватив с собой аромат здешней земли, травы, недоваренного супа и березового сока.
Пассажир остался один. Даже кондуктор исчез. Возможно, тоже вышел. Лишь то и дело повторяющийся свист впереди доказывал, что машинист нашел в себе силы не последовать примеру товарища. Мефф в тысячный раз принялся разглядывать картинки на противоположной стене купе — желтопузик обыкновенный, столичная Опера с черного хода и берег моря. Потом погасил сигарету и на всякий случай нащупал под мышкой пистолет, приятная тяжесть которого придавала ощущение безопасности.
Если б неделю назад ему сказали, что он бросит свое возлюбленное бюро, домик, автомобиль ради того, чтобы трястись в развалюхе, более древней, чем большинство телевизионных анекдотов, через горы, не значащиеся ни в одном уважающем себя географическом атласе, он расхохотался бы трепачу в лицо. Однако сегодня ему было не до смеха.
Как должен вести себя тридцатипятилетний мужчина, холостяк с умеренными недостатками, работающий в Секции рекламы крупного международного консорциума по торговле различными материалами, при виде чека на свое имя, выписанного на миллион долларов? Впустую искать рецепты на страничках «Советов домашней хозяйке» или в средневековых кодексах чести.
— Вы уверены, что это мне? — Мефф, несколько обескураженный, обратился к курьеру, судя по физиономии пуэрториканцу, улыбка которого прилепилась к лицу несколько наоборот, то есть уголками губ вниз.
— Вы — кто надо, адрес — какой надо, время — соответствует, чаевые, полагаю, тоже будут достойными, — сказал латиноамериканец с акцентом, свойственным известным районам Карибского бассейна, и вышел. Рядом с чеком лежал листок. На нем стояла дата и адрес того удивительного места в стране, которое, как сообщили в отделе телефонных справок, лежит то ли в Европе, то ли в Азии, и к тому же неизвестно наверняка. Богемия ли это. Сарматия или же вообще Трансильвания.
Бюро путешествий обеспечило перелет и необходимые пересадки, но предупредило, что последний этап Меффу придется проделать на свой страх и риск, поскольку так далеко щупальца Кука и «Панамерикен» не дотягиваются. Эксперт подтвердил подлинность чека, выписанного, кстати, анонимно через посредничество одного из швейцарских банков.
— Я боюсь! — сказала Мэрион. — Зачем тебе это? (Мэрион была девушкой Меффа. Девушкой с принципами, которая никогда бы не посетила дома одинокого мужчину. Поэтому общались они обычно на письменном столе новоявленного сотрудника Секции рекламы в течение тех недолгих пятнадцати минут, когда все бюро наперегонки мчалось на обеденный перерыв).
— Зачем? Вот те раз! — ахнул получатель чека. — Я же наконец встану на ноги!
— И сколько же тебе еще надобно ног? Пять, шесть? Собираешься стать сороконожкой? Заканчивай быстрее! Слышишь, лифт звякнул!
Мефф не сказал Мэрион всей правды. Собственно, он вообще не сказал правды, ибо, как утверждают авторитеты, правда может быть либо всей, либо никакой. Вообще говоря, дело начинало его интересовать, возбуждать, словно случайно выхваченная из толпы девушка, самый лучший объект для традиционного испытания несомненности своего мужского начала. И, ей богу, не имело значения, что девушка в конечном итоге оказывалась глупой гусыней, либо начинающей, но уже жаждущей приключений юной супругой, или же попросту требовала гонорара, который Мефф вручал ей всегда с едва заметным со стороны отвращением.
Дрожь эмоции зародилась в нем уже при первом взгляде на чернявого курьера. О, курьер еще находился за дверью, а уже в звуке звонка слышалось нечто волнующее.
Мефф обожал риск, хотя везение не часто посещало его. Из своего шестого боя на ринге он вышел с перебитым носом и полным зубов носовым платочком, и это помогло ему понять, что бокс — спорт совершенно грубый и непривлекательный. От охотничьих тягот его излечил некий буйвол в Кении, за которым сначала он шел полдня, а потом бежал от него полночи.
Войну (а как же — патриотический долг добровольца!) он просидел в туалете, поскольку с первого до последнего дня пребывания в Азии его донимал понос, случавшийся столь же регулярно, как и наступления желтокожих.
Недолгая работа в роли зазывалы в игорном доме было вылечила его от рискованных занятий, закончившись катастрофическим мордобитием, потерей полугодовых сбережений и необходимостью бегства на другой край континента. Не оставалось ничего иного, как стать интеллигентом. У Меффа были способности к рисованию, фотографировать он научился в армии, поэтому, выделившись смелым проектом упаковки для упаковок, он быстро и удачно зацепился в рекламе.
Сейчас же в ту удаленную местность, кроме всего прочего, его гнала абсолютная необходимость. В конверте, несмотря на тщательный осмотр, не удалось обнаружить второй половинки разорванного миллионного чека.
Из задумчивости его вывел решительный писк тормозов, однозначно указывавший на конец поездки. Мефф встал и потянулся за дорожным саквояжем. Некоторое время рука блуждала по запыленным полкам, однако не отыскала ничего, кроме огрызка яблока десятидневной давности. Он выругался. Саквояж исчез. Он осмотрел все купе, заглянул под скамейки — пустота и вонь. Всю дорогу было холодно, а теперь начали топить.
«Если останусь, они завялят меня», — подумал он. Проверил портмоне. На месте. Чек тоже. Хорошо и это. Тем не менее отсутствие сорочки и набора дезодорантов Мефф воспринял болезненно. Похоже, поблизости вряд ли можно хоть что‑нибудь достать, даже за свободно конвертируемую валюту.
В вокзал, вернее, сарай‑развалюху, казалось, веками не ступала нога человека. Машинист поспешно гонял локомотив взад‑вперед, вручную переставляя стрелки, словно хотел как можно скорее вернуться на главный путь. В зале ожидания, точнее, в его останках буйствовали вконец одичавшие кошки. А может, крысы? Они так быстро прыснули из‑под ног путешественника, что тот не успел припомнить сведений из зоологии. На кассовом окошечке висела табличка: «Вернусь в четверг». Начальника не было, туалета тоже. Нигде ни следа живой души, спинки скамеек поросли мхом.
Машинист покончил с маневрированием и, довольный тем, что все кончилось благополучно, мыл руки в луже.
— Что‑то маловато пассажиров? — дружелюбно начал Мефф.
Ответствовало молчание.
— Когда отходите?
Из жеста машиниста, старика с лицом влажным как высыхающий сыр, следовало, что вот‑вот. Только теперь путешественник заметил, что рельсы, заросшие травой, покрыты толстым слоем ржавчины.
— Редковато сюда приезжаете?
Опять жест, однозначно говорящий, что не приезжает вообще.
— Тогда зачем приехали сегодня?
— Велели, вот и приехал, — проговорил бывший немой, забираясь в будку, — а вам советовал бы…
Дальнейшие слова заглушил свист пара. Состав тронулся, и единственный вагончик, поспешающий за архаичным паровозом, быстро скрылся из глаз.
Время установить было сложно. Окружающая Меффа серость равно могла быть дождливым утром, тоскливым полуднем либо мерзостным вечером.
Куда не глянь — стены леса, ни одного человека, у которого можно было бы спросить о дороге или хотя бы о времени. Часы путешественника — новейший японский «Сейко» с калькулятором, радиоприемником и малюсеньким телевизором, гарантия 250 лет — несколько часов назад остановились и не подавали признаков жизни, несмотря ни на какие увещевания и удары по краю скамьи.
На листке с адресом было написано название станции, соответствующее выцветшей вывеске, и краткое замечание: «Дальше — прямо!»
Поэтому он двинулся вперед, тем более, что от станции вела только одна дорога, точнее, дорожка, некогда асфальтированная, а ныне заросшая островками редкой травы. Дорогой явно пользовались нечасто. Мостик через ручей провалился под бременем лет. Сама дорожка извивалась, упорно взбираясь кверху. На вершине одного из холмов ее пересекала другая тропинка. Мефф остановился в нерешительности. Броде бы, в приглашении было написано «прямо», но кто знает, что имел в виду автор?
Задумчивость Меффа прервал шорох, и на боковой тропинке возник мужчина на дамском велосипеде с ружьем через плечо и болтающимся на поясе зайцем.
При виде путешественника он притормозил и поклонился, а в его глазах блеснули искорки непонятного удивления. Потом он наклонил голову и снова закрутил педалями. За хозяином, обстоятельства встречи с которым говорили о том, что он браконьер, появился пес — веселый подзаборный дворянин, средоточие множества собачьих пород. Мефф любил животных, поэтому протянул руку. И тут произошло нечто поразительное: псина съежилась, словно ее хлестнули невидимой плеткой, и глухо воя умчалась в кусты.
Внезапно опустились сумерки.
Внезапно, потому что незадолго до сумерек небо просветлело, как бы для того, чтобы тьма опустилась как можно неожиданнее. Мефф только вздохнул. Дорожки почти не было видно. Фонарик остался в саквояже. Где‑то ухнул филин. Путь можно было распознать только по светлой полоске неба над головой. Вдруг тьма еще более сгустилась. Нечто неприятно влажное и пахнущее кожей ударило Меффа по лицу. Это нечто висело на шнуре, привязанном к ветке.
— Саквояж!
Он почувствовал себя бодрее. Настолько бодрее, что не удивился, каким образом его багаж, исчезнувший на одной из предыдущих станций, ухитрился опередить его в этих лесистых горах. Внутри все оказалось на месте. Сейчас, при свете вновь обретенного фонарика, он прочел кривую надпись на листочке бумаги, который кто‑то пришпилил к ручке: «Еще есть время, вернись!»
Путешественник пожал плечами. Сделал шаг вперед и тут его залили потоки света и пригвоздили короткие, но весьма содержательные слова:
— Стоять! Не двигаться! Руки вверх!
Седой с трудом сдерживал нервы. Большинство подчиненных никогда не видело шефа в столь отвратном состоянии. Впрочем, последнее время они вообще редко видывали его. Их контакты ограничивались совместным проведением праздников и торжественных собраний.
— Плохо, что о данном факте мы узнали с опозданием. Еще хуже, что нам до сих пор не удалось его задержать. А ведь он вообще не должен был покинуть континент.
Альбинос, сидевший на краешке стула, беспокойно шевельнулся.
— У меня связаны руки, — сказал он. — Всему виной злосчастный приказ, запрещающий воздействовать на объект посредством силы! Иначе я сбил бы его самолет, либо…
— Ты же знаешь, что принципы поведения от меня не зависят, — Седой беспомощно развел руками и ногами. — Кто мог ожидать. А ты как думаешь?
Призванный отвечать, пышненький херувимчик в проволочных очках, подскочил, словно его ткнули булавкой.
— Чего же тут скрывать! Долгие годы мы больше занимались регистрацией, нежели вмешательством. Разумеется, у нас под наблюдением были строго очерченные секторы, но ничего действенного не предпринималось. Некоторым из нас уже казалось, будто так будет во веки веков. И практически мы не учитывали того, что они неожиданно начнут действовать…
— Кончайте пустословить! — прервал шеф. — Давайте придерживаться фактов. Вызов дошел до адресата три дня назад. Мы знаем, кто его вызвал, знаем — куда, однако не имеем понятия — зачем. Существует серьезная вероятность, что они готовят нечто паршивое. Из предварительного анализа следует, что это человек не случайный, а сама операция может оказаться тяжелейшим из испытаний, которым мы подвергались за многие годы.
— Криптоним «Три шестерки?» — спросил Альбинос.
— Возможно даже «Шесть шестерок». Кабалисты говорят о неблагоприятном расположении небесных тел, поля пессимистических предвидений перекрываются… Разумеется, все это лишь наиболее серьезная гипотеза, однако исключать ее нельзя.
Наступила тишина. Несколько молодых сотрудников, окруживших стол, вперило очи в шефа. Впрочем, некоторые, поспешно призванные из удаленных точек, видели его впервые. Шеф взглянул на часы.
— Сейчас он должен уже находиться недалеко от цели. Каковы у нас возможности осуществить вариант Ц‑67?
— Практически никаких, — ответил Альбинос. — Линию вмешательства включили с запозданием в тридцать одну минуту.
— Стало быть, остается П‑94: притормозить хотя бы немного деятельность противной стороны, пока мы не разберемся в их намерениях.
— А что, если попробовать Д‑8? — неожиданно спросила молчавшая до тех пор блондинка.
Седой только покачал головой.
— Канули в Лету времена нашего всемогущества. Наши возможности сократились. Кроме того, существует директива номер 5, запрещающая действовать напрямую. Это разрешено делать только через посредников, а на кого сегодня можно положиться?
— Нельзя ли хотя бы узнать, как выглядит этот человек? — пробормотала худощавая рыжуля.
— Извольте, — сказал шеф. Свет в овальной комнате пригас, на картину, изображающую Судный день (Седой ужасно любил ее), опустилось полотно экрана. — Изображение!
Снимали, видимо, скрытой камерой. Несколько кадров на улице, в аэропорту, в бюро. На кадрах в бюро рядом с мужчиной фигурировала женщина. Мужчина за тридцать, темный блондин в очках, развязывал галстук. Женщина, опирающаяся на письменный стол, поднимала юбочку…
— Достаточно! — решил Седой.
Держать руки высоко над головой занятие не из приятных и не из удобных, тем более, когда в глаза бьет свет рефлектора, а чужой голос звучит в приказном тоне и решительно. Глупая ситуация! Мефф опустил только что обретенный саквояж и зажмурился. В круг света вступил мужчина, который, хоть и была на нем местная фуфайка и калоши, показался путешественнику странно знакомым. Ну, конечно! Пуэрториканец, вручатель конверта. Здесь, в горной, центрально‑европейской глуши! Южанин тщательно обыскал американца, вытащил у него из‑под мышки пистолет и, энергично толкнув в спину, скомандовал:
— Вперед!
Рефлекторы погасли и в наступившей полутьме в нескольких метрах от них проступила калитка, а за ней невысокий, покосившийся дом из силикатного кирпича, претенциозные ступени которого, выполненные из искусственного мрамора, освещала одинокая лампочка на проводе. На ступенях стояли еще два смуглолицых «пуэрториканца», вроде бы близнецы, причем один был немного пожелтее, второй же на два тона потемнее, хотя, похоже, все трое были на одно лицо. Уже с порога пришельца ударила духота давно не проветриваемого помещения. Букет ароматов был дополнительно обогащен запахом медикаментов и едва уловимым, но всеприсутствующим привкусом серы. Вся хибара состояла из одной комнаты с кривоногой лежанкой, на которой Мефф заметил спящего пса. Кухня, видимо, размещалась в пристройке. При звуке шагов оттуда выглянула баба в ночной сорочке, растрепанная, неопределенного возраста, но весьма интенсивного пола.
— Садись! — сказала она на ломаном английском, подавая прибывшему стакан прозрачной жидкости.
— Благодарю!
Мефф выпил и глаза полезли у него на лоб, так как вместо ожидаемой воды в стакане оказался высокоградусный первач.
— Закусим? — спросила хозяйка и не моргнув кроваво‑красным глазом, опустошила свою посудину. — Грибочки?
Хватая раскрытым ртом воздух, он кивнул. Баба (язык не поворачивается назвать ее женщиной) подошла к стене, содрала щепотку покрывавшего ее слоя грибков и сунула путешественнику.
— Я… в связи… прибыл… чек… — бормотал он.
— По второму? — кровавоглазая уже подносила следующий стаканчик.
«С волками жить…» — подумал Мефф, соображая, что после пересечения границы ему все реже попадались трезвые. Выпили. От стен донеслось скуление одного из темнокожих.
— Пшли вон! — буркнула хозяйка.
Тепло разлилось по всему телу пришельца. Ум просветлел, словно кто‑то включил дальние огни, мрак помутнел. Он присел на табурет, у которого вместо трех ножек были две, но который тем не менее не падал вопреки элементарным законам физики. Может, попросту врос в пол.
Третий стакашек подействовал на Меффа уже не столь ощутимо, однако вызвал усиленные стенания цветных. Опять послышался ни то стон, ни то скуление.
— Что я сказала?! — шикнула баба и запустила в близнецов стаканом.
Произошло нечто странное. Стакан полетел по синусоиде, стукнул в лоб каждого из прихвостней, затем, описав дугу, какая не снилась и самым изощренным австралийским метателям бумеранга, вернулся в руку хозяйки. Мефф еще не успел оправиться от изумления, как трое близнецов прыгнули друг к другу, сбились в кучку, непонятным образом слились в единого могучего парня с лицом, покрытым трехдневной щетиной, и, пятясь, убрались за дверь.
— Я готов, — пробормотал путешественник. — Позор на мою голову!
— Дальняя дорога — тяжкая дорога, — произнесла баба, вытирая губы тыльной стороной шершавой ладони. — Погоди, накину чего‑нибудь! — говоря это, она нырнула в мрачное чрево пристройки.
Опора и надежда крупного международного консорциума по торговле различными материалами остался один, если не считать косматого пса, а может, козла, сонно вздыхающего среди перин на развалюхе‑лежанке. Со двора, куда отправился поразительный «тройняк», не доносилось ни звука. Мефф оглядел комнату. Убожество состязалось в ней с запущенностью. Лампочка — самое большее двадцативаттка — стыдливо пряталась в гирляндах многолетних липучек против мух, в углу вздымался навал калош и других неопределенных частей гардероба, на столе меж банок и бутылок валялось десятка полтора книжек и журналов. Единственным значительным предметом была стоящая в углу сложная аппаратура, напоминающая современную скульптуру, сооруженную из сосудов фантастической формы, стеклянных и резиновых трубок и шлангов. Во всем этом что‑то булькало, издавая некую далекую от ритмичности песнь без слов, которую Мефф счел типичным блюзом, характерным для этой части Европы. Ничто не указывало на то, что вторая половина чека могла принадлежать кому‑либо из обитателей одинокого дома.
— А вот и я!
Мефф вскочил бы на ноги, если б его элегантные вельветовые брюки не приклеились к табурету, а тот, как мы помним, накрепко сросся с полом, покрытым плотным слоем многовековой грязи. Полная неожиданность. Голос был низкий, хоть и с приятным звучанием — альт зрелой, но все еще притягательной дамы. Стало светлей. У хозяйки убыло лет сорок. Теперь это была тонкая темноволосая женщина, волосы с металлическим отливом она ухитрилась собрать в какую‑то немыслимую прическу, глаза ее излучали силу и витальность, а губы, украшение абрикосового цвета лица, горели самым что ни на есть естественным кармином. И что казалось совсем уж невероятным — это была та же самая, что и пять минут назад женщина. Не баба. Отнюдь!
В голове путешественника пронеслись любимые слова Тедди, профессионального шулера из Лас‑Вегаса: «Нет некрасивых женщин, просто — водки мало!» Теперь слово явно стало делом!
— Бэта, — представилась девица, подавая по здешнему обычаю для поцелуя изящную ручку, благоухающую духами «Суар де Пари».
— Мефф.
— Прошу простить за не совсем радушную встречу, но соображения безопасности… Старик, ты можешь наконец проснуться?!
Перины заколыхались, то, что Мефф вначале принял за животное, оказалось мужчиной в дохе и шапке‑ушанке мехом навыворот. Однако хватило двух движений, и, как шелкопряд из кокона, из лохмотьев вылупился субъект в черном вельветовом гарнитуре, с седой бородой, обрамляющей худощавую физиономию, как бы живьем позаимствованную у заморышей Эль Греко.
— Приветствую тебя, юноша! Прости, что наша обитель явилась тебе в столь неприглядном виде, но мы живем в трудные времена. По домам шныряют всяческие комиссии, велят отчитываться о доходах, пересчитывают серебряные ложки, облагают налогом недвижимость… Но, коль мы здесь все свои…
Тут он хлопнул в ладоши. В потолке открылся люк и тут же под бревенчатым потолком закачался тысячеваттный золотистый паук, с тихим шелестом вдоль голых, неоштукатуренных стен опустились расписные коврики. Зашумели климатизаторы, нагнетая в преобразившуюся комнату вместо вони запахи лаванды и «Олд Спайс». Лежанка обернулась диваном с золотистой пурпурной обивкой, каждая из покрытых грязью досок пола перевернулась на 180 градусов, превратившись в паркет, а хромоногий табурет преобразился в удобный шезлонг. Еще минута и на окна опустились зеркала в золотых рамах, раковина умывальника обернулась вместе со всей стеной, явив взору бар, снабженный не хуже, чем его далекая родня в Лас‑Вегасе, а мнимые пуэрториканцы составили цыганский оркестр, который тут же принялся терзать слух присутствующих резво и вполне фольклорно. Дьявольщина, черт побери!
Велюровый седобородач сердечно обнял путешественника.
— Вылитый дедушка, ну вылитый же… Разве что блондин, пониже ростом, да нос прямой и глаза голубые. Прости мне небольшую формальность, но при тебе ли, дорогуша, приглашение?
Мефф подал хозяину чек, конверт и листок с адресом. Тот некоторое время рассматривал бумаги.
— Твоего отца звали Леоном, а мать — Абигейль?
Пришелец кивнул.
— Деда ты знал?
— Нет. Вроде, он родом из Европы, но, признаюсь, точно… Что вы делаете?!
Человек в велюре методично рвал поданные ему бумаги, не исключая и половинки чека.
— Все это липа. Называй меня дядей!
Кто думает, что это был конец неожиданностям, поджидавшим Меффа, тот глубоко ошибается. Истинные неожиданности еще только начинались. Бэта предложила «слегка перекусить». Креветки, филейная вырезка а‑ля Шатобриан, астраханская икра, коньяки, сыры, фрукты… У путешественника на кончике языка вертелся вопрос: каким чудом дядюшка добывает подобные деликатесы, проживая в такой глуши, однако жизнь научила его задавать как можно меньше вопросов. Сам он, еще до того, как сесть в вагончик, пытался получить в местном буфете что‑нибудь пожевать, после долгих уговоров получил бигус, но, когда пробовал заплатить твердой валютой, предупредительный буфетчик решительно отсоветовал ему пользоваться блюдом, учитывая распространившуюся дизентерию, и поделился собственным бутербродом.
Коньяк вызвал нездоровый румянец на эльгрековских щеках хозяина. Дядюшка потчевал гостя, выпытывал о самом разном, об отце, матери. Ужасно опечалился известием, что они уже почили. Интересовался жизнью далекого постиндустриального общества. Мефф расслабился до такой степени, что и сам отважился задать вопрос:
— Вы, дядя, и мой отец были родными братьями?
— Что ты, Меффуля, я — брат твоего дедушки… Ах, какой это был сорванец, столько лет прошло, до сих пор помню его шуточки.
— Так сколько же вам лет? — вырвалось у внучатого племянника.
— Сто сорок два! Но это между нами. По бумагам мне восемьдесят один, чтобы никто не придирался. А то еще телевизионщики нагрянут, какую‑нибудь награду за долголетие пришпандорят, а я не люблю, когда обо мне слишком много говорят. Чего это ты там надумала?
Вопрос был обращен к женщине, которая, перестав подавать блюда и разливать вино, стояла посреди избы (пардон, комнаты), чувственно раскачиваясь в такт грустной и раздольной музыке здешних яров, речных перекатов и государственных животноводческих ферм. Путешественник окинул ее коротким взглядом. Его внимание привлекла полоска оголенного тела между юбкой и болеро, чрезвычайно блестящая, искусительная…
— Дочка? — шепотом спросил он дядюшку, а когда тот покачал головой, спросил еще тише: — Может супруга?!
— Супруга, хе‑хе! Слышь, Бэта? Меффунчик думает, что ты моя жена. Да я тут в целомудрии живу, как, словом, ксендз. Это моя экономка и все тут!
Цыгане, впрочем, как знать, не успели ли они за стеной расчетвериться в пигмеев, ускорили ритм. Волосы Бэты рассыпались по плечам.
— А может шампанского? — спросил старичок.
Мефф не в состоянии был противиться. Он не мог оторвать взгляда от танцующей искусительницы, а меж их глазами начало проскальзывать нечто наподобие электрической дуги.
— Успеешь еще, успеешь, — хлопнул его по плечу дядюшка. — Я ведь не собака на сене. Нам надо многое обговорить. Кстати, во что ты собственно веришь?
Вопрос был совершенно неожиданным. Мефф заморгал. Что старик имеет в виду? Персональную анкету или допрос?
— Ну, говори, во что веришь? Ты католик, лютеранин, адвентист, буддист, мусульманин, православный? — напирал хозяин.
— Вообще‑то я неверующий. Разве что… — пробормотал Специалист по рекламе. — Впрочем, я никогда об этом не думал.
Даже Бэта остановилась, а цыгане за стеной, похоже, затаили дыхание, потому что неожиданно стало тихо.
— То есть, как? Не веришь в бога? Мефф покачал головой.
— А в дьявола? Мефф рассмеялся.
— В дьявола теперь даже дети не верят. На дворе двадцатый век. Люди летают в космос. Иногда даже возвращаются. Есть атомная бомба, кибернетика, свободная любовь и ООН. Мы освободились от предрассудков и суеверий. Наука, наука — это все.
— Ты слышишь этого фрукта, Бэта? — рассмеялся старец. — Он не верит в сатану. Он, понимаешь ли, ни во что не верит!
Женщина подхватила своим глубоким альтом. Путешественник почувствовал себя по‑дурацки. Может не следовало признаваться в атеизме?
Хозяева наконец отсмеялись, оркестр возобновил концерт. Выстрелила пробка от шампанского. Мефф надеялся, что наконец‑то они перейдут к финансовым вопросам, но дядя все время возвращался к одной и той же теме.
— Отсюда я делаю вывод, что проблемы религии тебе абсолютно неведомы?
— Ну, не совсем уж. Как вы, вероятно, знаете, у нас в каждом отеле имеется библия. Бывало, от бессонницы, почитывал… Кое‑что знаю.
— А что тебе ведомо о манихействе?  — пал конкретный вопрос.
— Мани… чём?
— Он ничего не знает, — принялся бормотать себе под нос старик, — впрочем, что может знать современный молодой человек, дитя Маркса и кока‑колы? Читал ли он Оригена, святого Августина? Или хотя бы Заратуштру, куда там…
Свежеиспеченный племянник снова вперил очи в Бэту. Несколько застежек болеро расстегнулись, приоткрывая таинственный грот между острыми и ядреными грудками. Вращение ее вздымало платье все выше, являя полную готику ног, однако свод строения по‑прежнему оставался в глубокой тени.
— Что они сотворили с воспитанием? — ворчал хозяин. — Когда я был в твоем возрасте, я знал латынь, греческий, иврит, арамейский… Ты, наверно, не знаешь даже, кто такие Ормузд и Ариман?
Мефф пытался успокоить кружащиеся картины и упорядочить мысли.
— Вроде, какие‑то парни из Ирана… Может, министры Хомейни? — рискнул он.
— Боги Добра и Зла, сынок! В семитской традиции это могли быть Бог и Сатана, если принять, что их силы равны…
— А может, даже что‑то и слышал. Была такая концепция мира, в которой Добро и Зло представлены одинаково и ведут между собой неустанный бой, причем в макромасштабе полигоном является вселенная, а микромасштабе — единичный человек.
— Любопытно сказано, хоть и не точно, — прокомментировал дядюшка. — Возможно, с интеллектом у тебя все в порядке, но со знаниями — швах. Однако вернемся к манихейству. Эту концепцию не без оснований сочли наихудшей ересью. Факт. Она подрывала монополию единого Бога, вводила иерархический порядок в свободную игру сил, словом, вместо феодальной концепции Высшей Идеи предлагала миру сверхъестественного систему совершенно капиталистическую. Это уже было не препирательство на тему равен ли Сын Отцу или же лишь подобен, не спор о двойственной природе Христа или достаточно хлопотном парадоксе Непорочного Зачатия, здесь речь шла о подрыве основ! Не удивительно, что на костер массами шли все, хотя бы частично затронутые манихейским взглядом на мир — катары, альбигойцы, вальденсы.  Но все впустую — еретики были правы. Увы. Во всяком случае, частично. Ибо не существует абсолютного Добра и Зла. Мир создали, то есть пытались создать два бога, один был маленько получше, другой чуточку похуже, но оба не свободные — по человеческим критериям — от недостатков. Однако повезло только одному, второй же был обречен на извечную оппозицию.
— Сказки, — буркнул Мефф, слушавший философскую болтовню одним ухом. Все остальные органы чувств были нацелены на Бэту, точнее говоря, на ее ноги, теперь босые — серебристые туфельки она отбросила в угол комнаты…
— Минуточку, — настойчиво произнес старец. — Тихо вы, игроки! Я вызвал тебя, поскольку ты мне нужен. Я стар…
— Но, дядюшка!.. — вздохнул племянник, видя как хозяйка пробуждается от транса и приводит в порядок свой гардероб.
— Мне нужен продолжатель. Наследник. Ты — последний из нашего рода. Примешь все…
— Благодарю! — воскликнул Мефф, который любил конкретную постановку вопроса. — Только вот не знаю, чем отблагодарить?
— Мелочи. Доведешь мое дело до конца.
— Я сделаю все, что вы пожелаете…
Старик, явно утешенный таким заявлением, снова превратил диван в лежанку, затем выгреб из соломенного матраца какие‑то бумаги и несколько солидных пачек твердой валюты.
— Здесь шесть конвертов; первый ты распечатаешь послезавтра. Будешь поступать точно в соответствии с содержащимися в нем указаниями. Возможно, стиль несколько старомоден, но содержание чрезвычайно существенно. Как ты поступишь с излишками денег, твое дело. Да, надо еще все оформить законно.
— Нельзя ли сделать это поскорее? — в голосе молодого человека прозвучала искренняя заинтересованность.
— Минутку. Бэта, дай ручку. Достаточно твоей подписи.
Вошла хозяйка. Она уже успела переодеться. Теперь на ней был белый и вообще‑то довольно прозрачный медицинский халатик. В руке она держала авторучку. Но вместо того, чтобы подать, раскрутила ее. Баллончик для чернил был пуст. Бэта быстро подошла к Меффу и с размаху воткнула ему тонкое перо в предплечье, предварительно скользнув по нему ваткой, смоченной в коньяке.
— А‑а‑а! Что ты делаешь? — взвыл Мефф.
Движением профессиональной медсестры Бэта потянула за поршенек. Баллончик наполнился темно‑красной жидкостью. На улице громыхнуло.
— Подпиши здесь!
— Но… Я ничего не понимаю…
— Подписывайся!
Мефф машинально накарябал имя и фамилию. Снова гром. Свет в люстре погас, земля издала звук, напоминающий глухой стон потягивающегося гиганта. Землетрясение? Тряхануло недурственно. Мефф проделал в воздухе козла и оказался на диванчике. Бэта тут же надела ему на палец колечко из черного лака. Опять гром. Мефф мог бы поклясться, что на идеальной поверхности зеркал выступили капельки крови.
— Что это значит, дядюшка? — пробормотал он.
— Не прикидывайся заблудшей овечкой, — буркнул хозяин. — В этот момент ты принял на себя мою роль дежурного Сатаны Мира!
— Сатаны?
— Ах, да, ты же неверующий! — захохотал дядя. — Ну так взгляни!
Его тело мгновенно обвил фиолетовый ореол, вельвет плотней охватил кожу, обращаясь в грубую взлохмаченную шерсть. Ногти начали удлиняться до размеров, характерных для танцовщиц с острова Бали и почтовых девочек. С ног свалились лакировки, обнажая парные копытца.
— Караул! — взвизгнул Мефф.
Словно по вызову, странно приплясывая, в избу вбежали то ли цыгане, то ли рогатые греческие сатиры с бедрами, покрытыми плотной шерстью. Они окружили Меффа, отвешивая ему уважительнейшие и верноподданнические поклоны.
— О, святая наивность! О, детская глупость! — смеялся дядя. — Почему родители не поведали тебе правды?
— Какой правды?
— Что ты двенадцатый по счету потомок сатаны, плод случайной связи прекрасной Маргариты и Мефистофеля, дитя, которое доктор Фауст воспитал своими силами.
— Я?..
— Настоящие дьяволы со временем вымерли либо попрятались в глубинах (люди бурят все глубже, ё‑моё!). На страже интересов остался только наш род: чрезвычайные и полномочные посланцы Великого Низа на этой несчастной Земле. Когда‑то мы были гораздо многочисленней, в свое время ты узнаешь об этом. Сейчас же помни о главном: в твоих руках честь рода… Великого рода! Учти также, что твоя мать, Абигейль, была по прямой линии потомком одной из ведьм, спаленных в Салеме  в XVII веке… Высоко неси наш герб — Рога на чистом поле. Высоко! Думаю, теперь ты понимаешь, откуда взялось твое имя — Мефф? Мефистофель! Мефистофель XIII!
Ноги отказали молодому человеку. Известие и ерш сделали свое дело. Но приплясывающие фавны, они же сатиры, не дали ему упасть, сбившись вокруг тесным косматым кольцом.
Тем временем хохот дядюшки перешел в кашель. Раздираемый спазмом он упал на лежанку, а фиолетовый туман вокруг его тела начал ослабевать и угас окончательно.
— Ну, идем же, — Бэта пинками разгоняла мохнатых музыкантов и тянула Меффа к алькову. — Все равно у тебя нет другого выхода, — втолковывала она голосом учительницы начальных классов.
Он кинулся к ней, на нее, в нее! Самозабвенно! Ненасытно! Грубо! Отчаянно!
И когда уже проникал в подрагивающую бездну, почувствовал под собой потную груду мяса, с фактурой сопревшей автомобильной покрышки, с противоестественно громадными грудями, теряющимися где‑то под мышками, наткнулся на беззубый рот и прикоснулся к соломенным волосам, пахнущим трупом, кошмаром, смертью…

II

Пробуждение было паскудным и вполне подстать вечернему приключению. Путешественник проснулся мокрый от росы, с одеревеневшим языком, пересохшим горлом, опухшей печенью и ноющей шеей. Солнце стояло высоко на безоблачном небе. Горы блестели влажной зеленью, выше раскинулись лужайки, или луговины, на которых — у него не было бинокля, но он мог бы поклясться — паслись стада овец. Ситуация выглядела несколько обидно. Он, что ни говори, представитель средиземноморской культуры (в американском варианте), лежал с голым задом и брюками, свернутыми в баранку на одной ноге, прижавшись к замшелому стволу старого бука.
— О, горе мне! Я сожительствовал с деревом?
Вокруг ни живой души. Осколки кирпича, несколько диких яблонь, кусты малины говорили о том, что очень давно здесь располагалось какое‑то подворье.
Что за кошмарный сон? Куда девался тот дом?
Над тропинкой, в десяти метрах позади, болтался шнур, с которого он своими руками снимал саквояж. Сам саквояж, не опорожненный, лежал в кустах. Пистолет, влажный, как вспотевшая рыжая мышь, находился под мышкой.
Он ничего не понимал. Заглянул в портмоне: все в порядке, только ни записки, ни конверта, ни половинки чека.
«Ах, верно, дядя же порвал», — произнес он про себя. А потом принялся чуть ли не кричать: «Что это было? Какой дядя, кто я вообще такой?!» — он еще раз вывернул карманы, однако нигде не обнаружил ни банкнотов (а жаль!), ни конвертов (может, оно и к лучшему?).
Положение было идиотским. Сон? Не сон? Что в действительности означала дьявольская церемония, какой скрытый смысл содержался в странной лекции о манихействе или в воистину хамелеоновских изменениях развратной хозяйки? Нет, определенно многовато для одной ночи!
Мефф вернулся к развалинам. Искал следы вчерашнего возлияния. Ведь не упился же он воздухом? Спустя добрых четверть часа нашел недопитую бутылку самогона. При одном воспоминании о вчерашнем у него началась тошнота. Когда он возвращал матери‑природе ее щедрые дары, правда, без следов креветок и икры, на поляну продралась коза. Она взглянула на него огромными печальными глазами непонятого философа, сидящими по обе стороны длинной худой морды, напоминающей — что за дурная ассоциация — героев Эль Греко…
— М‑е‑е‑е…
Он взглянул на ее копытца. На одном было нечто такое, что с горем пополам можно было считать старой лакированной туфлей.
— Дядюшка! — охнул Мефф и кинулся к зарослям. Там его уже ждали двое в форме пограничников.
— Вы лжете весьма неумело, гражданин, — сказал, как ему самому казалось по‑немецки, косоглазый мужчина со знаками различия сержанта, — не мы будем заниматься вами, скоро прибудут более значительные персоны, но из чистого сострадания говорю вам: ваши россказни не выдерживают критики. Абсолютно!
Беседа проходила в небольшой, гостеприимно зарешеченной комнатке столь же небольшой пограничной заставы на краю деревни. Они добрались туда через час после того, как Меффа извлекли из кустов.
Район оказался гораздо многолюднее, нежели Мефф мог предполагать еще вчера. Местные жители сновали туда и сюда, может, не очень целенаправленно и эффективно, но во всяком случае производили впечатление страшно занятых. Краткую ознакомительную беседу нельзя было счесть особо приятной. Несоответствие в документах, странный акцент и волнение путешественника вполне оправдывали факт его задержания. Пограничники вежливо, но решительно выпроводили его из зарослей на тропинку, которая через несколько сотен метров превратилась в лесную, судя по колеям, довольно часто посещаемую дорогу, а та вывела их на околицу деревни. В деревне, на что сразу же обратил внимание Мефф, обнаружилась длинная и тоскливая очередь туземцев, стоящих перед замкнутыми дверями небольшой палатки.
— Что делают эти люди? — спросил Мефф.
— Стоят, — лаконично ответил младший из пограничников.
— А зачем?
— Может, откроют, — заметил сержант.
— А что там внутри?
— А ничего, — сказал младший и тихо вздохнул.
— Как же так? Ведь написано: «Товары повседневного спроса».
— А что еще‑то писать? — буркнул сержант. — Впрочем, может сегодня что‑нибудь выбросят.
— Так чего же ради эти люди стоят уже теперь? — в голосе путешественника звучало постепенно усиливающееся удивление.
— Потому что можно, — оживился младший. — Тут можно стоять, собираться в группы и даже скапливаться… — он умолк, погашенный многозначительным взглядом старшего по званию и возрасту.
Дальнейшая дорога к заставе прошла в предписанном правилами молчании. Домишко на первый взгляд казался приличным и солидным. На второй взгляд уже не было времени, тем более, что внимание задержанного приковала большая надпись: «Осмотр объекта запрещен под страхом наказания». Это была не единственная надпись. Рядом с дверью красовался большой транспарант: «Эта граница не разделяет, а объединяет людей». Кто‑то дописал пониже: «Парами», слово было замазано, но зловредная надпись выглядывала из‑под краски. Рядом висел плакат. «Контрабандисты, вылезай — приехали». Видно, район относился к территориям, высокоразвитым в смысле юмора.
Мефф держал себя инертно. Еще в горах он отработал несколько вариантов поведения. После первых же бесед понял, что логично объяснить свое присутствие в пограничной зоне не сможет. Самое большее, он мог рассчитывать на поддержку консульства. Возможность разоружить солдат и сбежать содержала в себе слишком большой риск. К тому же само присутствие людей в форме после необычных переживаний прошедшей ночи давало ему ощущение сомнительной, но все же безопасности.
Уже в деревне мимо них проехал, сделав ручкой, человек на велосипеде. На сей раз без зайца на поясе. Собака, бегущая следом, окинула Меффа взглядом, полным ядовитого удовлетворения. «Донес, видимо, кто‑то из этих двух», — подумал путешественник.
На заставе ему дали ведро многофункциональной воды для умывания и питья. Хотели забрать шнурки от ботинок, но к изумлению сержанта в ботинках чужестранца не было шнурков и застегивались они на странные присоски. Удовлетворились тем, что отобрали саквояж и документы. С оружием Мефф распростился значительно раньше. Судя по голосам, долетающим сквозь стену, там долго совещались, звонили по телефону, снова совещались. Странный арестант явно не укладывался в существующие схемы и инструкции.
— Повторяю, ваш рассказ не подкреплен фактами. Вы утверждаете, будто вас зовут Мефф Фаусон, и это действительно совпадает с тем, что написано в документах, как и национальность и место жительства. Но на том и конец. В паспорте нет даже печати, подтверждающей право на пересечение границы… — тянул сержант.
— Забыли поставить…
— Маловероятно. Вы также утверждаете, будто прибыли к своему дяде. Конкретно, куда?
— Дядя живет в лесу, в этаком покинутом доме…
— В том‑то и секрет, гражданин, что во всем районе нет никого с фамилией, хотя бы отдаленно напоминающей вашу, в местности же, в которой вы находились, многие годы расположена закрытая зона и нет ни одной постройки. А как выглядит ваш дядюшка?
— Ну, пожилой, худощавый мужчина ста сорока двух лет. Но по бумагам ему восемьдесят один, — оживился Мефф. — Живет, вероятно, без регистрации с женщиной по имени Бэта. Брюнетка, в зависимости от одежды выглядит на тридцать‑шестьдесят лет.
Сержант с солдатом обменялись понимающими взглядами.
— Вы по‑прежнему утверждаете, что приехали не автобусом?
— Нет. Поездом. Смешная древняя колымага. В тот день машинист проехал дальше, чем обычно. Местность, где мы остановились, называлась, кажется, так, — он написал название на листке бумаги.
— И вы хотите, чтобы мы в это поверили?
— А почему бы нет?
— Гражданин, вернее, герр Фаусон. В нашем районе даже врать надо уметь. Железнодорожный путь, о котором вы говорите, заканчивается в десяти километрах отсюда.
— Но на этот раз он оказался длиннее.
— Невозможно.
— Почему?
— Извольте пройти со мной, — сержант подвел Меффа к заднему окну заставы. Отсюда раскинулся вид прекрасный, хоть и без преувеличений. Местность резко опускалась, переходя в рощицу, которая оканчивалась на берегу большого, скорее всего, искусственного озера.
— Станция, на которой вы якобы вышли, находится примерно под восточным заливом пруда. Плотину поставили двадцать лет назад.
Неразбериха в голове Меффа вместо того, чтобы уменьшаться, усиливалась. Неужто там, в поезде, его хватил удар, амнезия, может, его кто сглазил? Факты свидетельствовали о том, что целые сутки он провалялся без сознания в мире галлюцинаций.
— Вчера к нам обратилась пассажирка поезда, гражданка Гортензия Г. Она показала, что какой‑то чужеземец, по ее описанию — вы, расспрашивал ее о дороге к границе…
— Такая чернявая, в платке, с вещами, завернутыми в одеяло? Отлично помню. Она вышла на предпоследней станции.
— Вы опять выражаетесь неточно. Она вышла вместе с вами на последней станции…
Значит сон. Все‑таки сон! Слава богу! Пропади они все: идиотский чек, деньги, черти‑дьяволы. Надо поскорее выпутаться из этих недоразумений, вернуться домой и пойти к хорошему психиатру.
Иностранец прикрыл глаза. А когда он их снова открыл, его взгляд, пробежав по стене комнаты, задержался на одной из висевших там фотографий.
— Вот! Вот!! — крикнул он почти не соображая, что говорит.
— Точно. Это одна из последних фотографий затопленной станции. А тот вон мальчонка в рубашке — я, — улыбнулся сержант. — Постойте! Откуда вы, иностранец, который никогда не бывал в наших краях, можете знать, как выглядела станция?
Меффу опять стало жарко. С того момента, когда он по ошибке прокрался ночью в спальню матери своей симпатии, в чем разобрался только утром, он никогда не попадал в такую глупую ситуацию. Тем временем сержант снова извлек на свет божий проблему пистолета, найденного у путешественника. Кто его ему дал, да с какой целью, да собирался ли он им воспользоваться?
— Пистолет все время был при мне с момента выезда из дома.
Сержант чуть было не рассмеялся.
— Не прикидывайтесь идиотом, мистер Фаусон. Ваше признание ставит обе точки над «ё» в нашем следствии. У нас в руках самое лучшее доказательство нелегального перехода вами границы: ввоз, равно как и внос оружия к нам сурово запрещен и, стало быть, невозможен!
— Но, честное слово!.. Ведь если б я лгал, я придумал бы что‑нибудь похитрее. Кроме того, что бы я тут делал?
— Ну, например, вы хотели нелегально пересечь границу, — заметил младший, более расположенный к Меффу, все время с нескрываемым вожделением поглядывавший на вельветовый костюм чужеземца.
— Зачем мне было нелегально пересекать границу, если у меня паспорт, действительный во всех странах мира?
— Кто вас знает. Может, шпионили?
— А чего тут шпионить‑то?
— Стало быть, знаете, что нечего… — подскочил сержант.
— Я знаю, что ничего не знаю! Как Сократ.
— Кто‑кто? — заинтересовался младший пограничник и быстро записал имя.
— Сократ. Грек!
— Значит, еще и сообщник был. Тоже иностранец. Сами видите, чем дальше в лес, тем больше отягчающих обстоятельств.
— Но он давно умер! — с отчаянием выкрикнул Мефф.
Военные снова обменялись взглядами. И замолчали. Коль в деле замешан труп, оно становится еще серьезнее.
Со стороны дороги долетело приглушенное ворчание мотора.
— Наконец‑то едут, — обрадовался младший.
Ворчание оборвалось перед заставой, послышались голоса. Кто‑то доложил: «Он здесь, рядом, господин майор». И в комнату вошел грузный мужчина в мундире.
— Где шпик? — бросил он кратко, без приветствий, вытянувшимся в струнку военным.
— Здесь, господин майор! — хором ответили они.
— Забираю с собой, — сказал офицер, подходя к Меффу. Мундир едва вмещал разбухшее тело, а лоснящееся смуглое лицо показалось Меффу удивительно знакомым.
— А почему приехали вы, господин майор, ведь нас предупредили о приезде капитана? — вдруг спросил сержант.
Тайфун «Иван», который в 1995 году опустошил западное побережье Калифорнии, был значительно менее динамичным, нежели рассыпающийся на части офицер. Мефф уже имел оказию ознакомиться с механизмом синтеза дьявольских подручных, теперь же стал свидетелем распада, или, ежели предпочитаете, размножения путем деления. Он предусмотрительно отодвинулся в сторону. Не прошло и полсекунды, как три черных функционера ада приступили к действиям. Тот, что пожелтее, применив каратэ, повалил сержанта, чернявый нокаутировал солдата, а самый светлый схватил за рукав Фаусона, издав при этом наипонятнейшую команду мира: «Бежим!»
Они выскочили из домика прежде, чем кто‑либо успел прореагировать. Часовой свалился от крепчайшего удара. Мотоцикл с коляской ждал в нескольких шагах. Увы. В центре деревни уже вздымались клубы пыли. Видимо, приближался настоящий капитан.
— В лес! — рявкнул чернявый.
Втроем они влетели в молодой ельничек. Немного поотставший желтый схватил неведомо откуда взявшийся автомат и пустил вдоль дороги очередь. Два прогуливавшихся в дорожной пыли гуся воздели крылья горе, но это не спасло их от экзекуции. Мефф бежал, не задавая лишних вопросов. Он видел, как чернявый размахивает его чудом найденным саквояжем. Светлый, когда они пробежав несколько сотен метров на минуту приостановились, сунул Фаусону в руку пачку бумаг.
— Будьте осторожны, там все письма.
Они снова помчались вниз. К треску ветвей и крикам преследователей, которых, кажется, оказалось больше, чем можно было ожидать, добавился непрекращающийся лай. Кто‑то спустил собак.
Мефф любил животных, но не чрезмерно. Ошеломленный, одуревший от избытка событий, он бежал громко дыша вслед за самым черным из черномазых, пробивавшим путь сквозь заросли.
— Что с дядей? — спросил он во время очередной передышки. — Жив?
— Он выполнил задание и по собственной просьбе был отозван Вниз, — сказал тот, что посветлей. — Теперь все висит на вас.
— А Бэта?
Чернявый рассмеялся, являя миру ровные темные зубы.
— Гляди ты, понравилась… Проказник…
— Поторопитесь! — крикнул желтый. — Нас окружают!
— Я не мастак бегать на длинные дистанции, — признался Мефф.
— Уже недалеко.
Неожиданно стена кустарника расступилась и Фаусон затормозил, хватая раскрытым ртом воздух, словно вытащенная из воды рыба. Они были на берегу пруда. Зеркальную поверхность морщинил легкий ветерок. Докуда хватал глаз ни лодки, ни понтона или хотя бы кусочка дерева.
— Я скверно плаваю! — крикнул приезжий.
— Ерунда, — ответил желтый, который был самым предприимчивым из троицы. — Пошли, ребята!
Очередной трюк напомнил Меффу его любимую игру, кубики от Лего. Оказалось, что адские активисты могут соединяться и в длину. В мгновение ока черный вскочил на светлого, на черном разместился желтый, их тела моментально срослись, образовав что‑то вроде морского змея с человеческой головой.
— Садись нам на шею! — раздался приказ.
Он послушался. «Тройняк продольный обыкновенный» молниеносно погрузился в воду и принялся рассекать прохладную гладь. Когда они оказались посредине озера, преследователи высыпали на берег и беспомощно принялись кружить по луговине. Кто‑то выстрелил, но бездарно промазал. Первый член морского змея сделал на прощанье ручкой, сложив пальцы таким образом, который одним напоминает плейбоевского кролика, другим фигуру «бабушка в окошке» в городках, а у тех и других является символом победы.
Альбинос встретил Толстощекого в столовке. Херувимчик, погруженный в чтение последних публикаций Тоффлера, даже не заметил, что его ложка уже пять минут ходит по тарелке, производя бесплодные эволюции в воздухе и перенося ко рту пустоту. Другое дело, что разница с точки зрения гастрономической была невелика — сегодня на обед сотрудникам был предложен суп ритатуй. 
— И что ты на это скажешь? — бросил Седой, тонкие губы которого придавали лицу выражение беспощадности.
— Скажу, что судьбу человечества в конечном итоге решит психология, а не экология, — ответил Херувимчик, не прекращая бесплодно черпать пустоту.
— Я имею в виду глупую аферу с мистером Фаусоном, — Альбинос бесцеремонно вынул ложку из руки заядлого чтеца. — Читал донесения?
— Читал. Маневр 94 «Предупреждение» провалился. Встреча произошла.
— Ты еще не знаешь содержания молнии, касающейся корректив. Попытка передать дело местным органам кончилась ничем. Он сбежал.
— Мы в который раз недооценили этого типа! Впрочем, работая такими методами…
— Вот именно! — обрадовался Альбинос и пододвинулся к коллеге. — Скажу честно, методы нашего старичка, мягко говоря, анахроничны. Мир ушел вперед, ширятся насилие, коррупция и террор, а мы действуем методами святого Франциска! Здесь скорее нужна рука Саванаролы или Торквемады.
— Тссс!.. — Толстощекий беспокойно оглянулся. — Знаешь, что старик не любит, когда вспоминают о сих достойных сожаления ошибках и извращениях.
— Но я прав, а?
— В частном порядке должен с тобой согласиться. Но…
— Будем откровенны, братец. Если мы и дальше станем играть, как играли до сих пор, то не успеем оглянуться, как уже не во что будет играть…
— Я не могу слушать такую ересь…
— Но в душе признаешь мою правоту?
— Говори с шефом, а не со мной. Может, хочешь немного супа?
— Сегодня пощусь. А шефа так просто не переубедишь. Впрочем, у меня есть другая идея.
— А именно?
— Проявить собственную инициативу!
Блондин с физиономией херувимчика поднялся так резко, что сотрудницы за соседними столиками, занятые поглощением диетического киселя, повернули головы.
— Ты понимаешь, что предлагаешь?
Альбинос не ответил, только потянул его за руку, а в коридоре принялся слово за словом излагать собственную концепцию.
— Пойми, — закончил он, — если удастся, нам отпустят все грехи. К тому же дважды.
Мефф спал скверно. Его мучили кошмары. Вот он ходит по огромным, горизонтально раскинутым парусам, так туго натянутым, что они почти не прогибаются под ногами. И вдруг видит на ткани огромное количество ржавых пятен, таких же, какие образует горящая спичка, если ее поднести к листку бумаги снизу. Пятна растут. Вскоре уже язычки пламени пробиваются на другую сторону. Все парусное поле покрывается сотнями симметрично расположенных факелов. Поднимается вихрь. Клубы дыма складываются то в гигантское тело Бэты, то сразу в трех «пуэрториканцев», то, наконец, охватывают Меффа плотным кольцом. Полотно рвется. Огонь разрезает материал на все меньшие куски, которые, словно льдинки, начинают колыхаться в воздухе, потом тонуть. Фаусон пытается бежать, перескакивать с льдины на льдину, преследуемый цыганской музыкой и насекомыми, которые, убегая от огня, начинают выползать из‑под полотна и взбираться ему на ноги. Далеко внизу переливаются странные волны, вздымаясь все выше и выше. Что мог значить этот сон? Распад системы ценностей? Крах некой надуманной концепции? Предвестие гибели?
Неожиданно Мефф обнаруживает, что ошалевшие волны — не вода, а расплавленная лава. В этой лаве кролем продираются несколько грешников. У каждого в зубах веревка. «А ну, пошли! Пошли!» — понукает их знакомый голос. Это дядя мчится в купальном костюме на адских санях, словно Амфитрида, которую влечет упряжка осужденных. А куски полотна опадают все ниже.
— Прошу застегнуть ремни. Не курить.
Путешественник поднял голову. Вдали маячил силуэт Эйфелевой башни. Самолет шел на посадку в Париже.
То, что происходило последние несколько часов, было еще более необычно, чем happening  предыдущей ночи. Необычно ввиду своей абсолютной нормальности. Черные незамедлительно преобразились в единого толстого шофера в ливрее, который, не задерживаясь, запустил двигатель. С проселочной дороги они вынеслись на обычную, с обычной — на шоссе литеры «А», подлежащее очистке от снега в первую очередь, но сейчас стояла осень, и никто снег не убирал ввиду его полного отсутствия. И никто за ними не гнался. Несколько раз на въезде в городки они натыкались на посты неведомого назначения. Водитель пояснил, что здесь для статистических целей подсчитывают активность моторизации на дорогах. И опять же никто их не задержал. Возможно, у автомобиля были какие‑то особые номерные знаки, либо же им попросту везло.
Фаусон в основном молчал. Да и что он, собственно, мог сказать? Что страшно рад свалившимся на него обязанностям дежурного Сатаны, что просит освободить от этой должности? Прежде всего, он не знал, в какой степени от него зависит дьявольский тройняк. Вроде бы, подчиненные, но они все время вели себя так, будто все знали наперед и лучше. И, вероятно, действительно знали.
«Ну и влип!» — повторил он себе в миллионный раз, хотя по сути дела не очень‑то верил в реальность ситуации. Предполагал, что это шутка, трюк, покупка. Прожив тридцать пять лет атеистом, материалистом и реалистом, он не мог позволить себе перестроиться в средневекового фушощонера и все время ждал, что вот‑вот проснется или же что откуда‑то из‑за кулис мира выплывет надпись: «Конец фильма».
Однако надпись не выплывала. Чернокожие рассказывали друг другу веселые анекдоты, смысл которых до него не доходил, потому что касались они условий в этом странном государстве, которое, как он надеялся, ему больше не доведется посещать. Из того, что он видел по дороге, здесь чаще всего встречались печные трубы, памятники, мостки, перекинутые через кюветы, и лозунги. Некоторые поразили его своей поэтичностью. Например, такие, измалеванные на стенах: «Тротуар — для пешеходов», «Сегодня хорошо — завтра еще лучше» и, наконец, «Дорога должна быть дорогой». После долгого раздумья Мефф счел надписи либо естественным проявлением фольклора, либо кабалистическими выкрутасами, могущими изгнать злые силы, что приводило ему на память тибетские мельнички для перемалывания молитвенных текстов. В городках, несмотря на сравнительно раннее время, поражало огромное количество людей, снующих по тротуарам и длинными рядами стоявших в бездействии вдоль стен.
«Какая же здесь должна быть невероятная безработица!» — подумал он.
Беспокойство вызывал пограничный контроль, учитывая отсутствие печати в паспорте и саквояж, полный денег. Черные переупаковали ему в туалете весь багаж, постоянно настаивая на передачи им одной трети наличных, что он категорически отверг.
Однако проход через иголочное ушко пограничного контроля и оценки свершился удивительно легко. Печать в паспорте оказалась на своем месте, саквояж же был заполнен полным комплектом здешних листьев. Мефф, пораженный не меньше, чем таможенник, мгновенно сориентировался и заявил, что намерен воспользоваться вывозимой коллекцией для написания кандидатской работы под названием: «Элементы облиствления в орнаментах европейского искусства на зеленом фоне».
Чиновник сердечно попрощался с Фаусоном. Столь же сердечно приглашал его вновь посетить их и скромно вопрошал, не может ли получить на память часики Меффа. Кстати, после пересечения пруда японский «Сейко» возобновил работу (гарантированную всем потенциалом японской научно‑технической мысли). Никто не заинтересовался конвертами. Черные исчезли, не попрощавшись. Когда самолет уже бежал по взлетной полосе, на Фаусона снизошла вся накопленная усталость. Он проглотил конфетку и ринулся на грудь Морфея, стиснувшего его могучим братским объятием.

III

Париж — город Нотр‑Дам и Мулин‑Руж, Людовика Святого и Бриджит Бордо, встретил Меффа теплым и дорогостоящим капиталистическим воздухом. Этот воздух давал ему бесспорное ощущение культуры и безопасности. Всегда, посещая третий и последующие миры, Мефф прихватывал его с собой в баллончике под давлением.
День был самый что ни на есть обыкновенный. Пробки на улицах, букинисты на набережной Сены, туристы, плутающие меж древностей. В общем — покой. Не на чем было остановить взор, если не считать взрыва в синагоге, попытки самосожжения некоего детины перед Джокондой в Лувре и демонстрации тридцати тысяч нагих дам и девиц, протестующих на Елисейских Полях против притеснения женщин в странах воинствующего ислама (особенно после появления очередного Нового Махди). До отлета оставалось полтора часа, Фаусон решил окончательно и бесповоротно: ни в какую дьявольщину он играть не станет. Черные остались в своей дыре, за пиастры, которые он отхватил, можно запросто организовать себе соответствующую охрану, и тогда никакой Низ ему не страшен.
В холле аэропорта он вытащил из кармана пакет писем, некоторое время взвешивал его на руке, потом сунул в ближайшую урну для отходов. Немного погодя собрался так же поступить с содержимым саквояжа (листья опять превратились в деньги), но, поразмыслив, пришел к выводу, что за пережитые стрессы ему надлежит какая‑никакая компенсация. Моральность Меффа была растяжима, как хороший шведский презерватив, и после омовения вновь годилась для многократного использования.
Ожидая отлета, он наблюдал за толпой. Аэропорты — Вавилонские башни теперешнего мира, содержат в себе нечто захватывающее. Как в калейдоскопе, здесь перемешиваются всяческие оттенки кожи, бурнусы арабов, тройки европейцев, индийские сари… У Меффа «имела место», это необходимо отметить, любопытная оптическая аберрация. Его зрение было сверхселективным. Он не замечал ни щебечущих детей, ни потных носильщиков, ни американских туристок в возрасте Авраама Линкольна (когда тот еще был жив). Сетчатка, дно глазного яблока, хрусталик и зрачок крупного специалиста по рекламе были настроены на выискивание молодых, ладных и одиноких женщин.
Фаусон любил женщин. Сказать любил, значит, не сказать ничего! Он сходил с ума по женщинам! Особенно по свежепознанным. В его кобелином «Я» сидел тигр секса — атавистический инстинкт ловца. Если в кошке есть нечто, независимо от сытости заставляющее ее гоняться за каждой мышью, а догнав, жестоко играть с нею, то в нашем свежеиспеченном сатане сидело возрастающее с годами стремление к разнообразию. Может, поэтому он и не женился. Конечно, Мефф признавал жену удачным приобретением, ну, хотя бы для стирки носков (сейчас он был обречен на покупку двух пар еженедельно), но панически боялся ограничить собственную свободу. Потому‑то он так любил Мэрион — она всегда была под рукой, обожала любить в рабочее время, всегда была готова и не выдвигала никаких условий. Впрочем, пусть бы попыталась — ведь она была подчиненной Фаусона по службе.
Любили ли женщины Фаусона? Вопрос спорный. Они быстро раскусывали его и лишь каждая пятая решалась на краткий, но насыщенный роман, напоминающий церемонию благородного англичанина с чаем: вначале он его сладит, потом запаривает, наконец выливает. Однако поскольку правнук Мефистофеля занимался своим излюбленным делом чаще, нежели среднего пошиба теннисист в парную игру, из этих «пятых» вполне можно было скомплектовать неплохой женский колледж или же средней величины текстильную фабричку. Как и любой эгоист, Мефф в тайниках души надеялся, что когда‑нибудь из банального романа родится, как из пены морской, большая любовь, однако, рассматривая проблему реально, зная, что прежде липа родила бы бананы.
Ничто не нервировало нашего героя больше, чем вид прелестной женщины в обществе постороннего мужчины. Каждый сторонний объект, проникающий в его обуженое поле зрения, неизменно воспринимался им, как странствующий комедиант, патологический грубиян, интеллектуальный неандерталец, дефект на хрустале либо чирей на щеке.
Щёлк!
В кадре Фаусона появилось нечто достойное внимания. Худощавая девушка того типа, который американцы любят больше всего. Представим себе еще более изящную Мэрилин Монро с огромными глазами, лицом беззащитного ребенка, бюстом, какой редко можно встретить к востоку от Скалистых Гор, с гривой светлых волос и маленькой смешной сумочкой, беспомощно бьющейся о стройные ножки. И что важнее всего — она была одна, осматривалась с явными признаками растерянности и то и дело поглядывала на часики. Видимо, мужчина, какой‑нибудь остолоп, которого неразборчивая судьба поставила на ее жизненном пути, пренебрегая чудом, отданным в его исключительное пользование, запаздывал, а то и вообще решил не появляться. Впрочем, не исключено, что девушка поджидала мамочку либо братца, возвращающегося из дальних странствий. Это было бы прекрасно.
В распоряжении Меффа было еще сорок пять минут до отлета, впрочем, ну его, отлет, все богини воздушного флота не стоили одного бедрышка одинокой блондинки, возраст которой он, будучи безошибочным дегустатором, оценивал самое большее в двадцать лет.
«Попытка — не пытка», — Фаусон облизнул губы с миной скрипача, натирающего смычок канифолью, и начал спускаться с лестницы.
В этот самый момент девушка махнула рукой, повернулась и двинулась к выходу. Он поспешил следом. Проходя мимо одного из телевизоров, показывающих фрагменты зала, она кинула на него взгляд. Мефф проходил в этот момент мимо другого аппарата, но машинально тоже повернул голову.
И увидел: трое темнокожих, сейчас смотревшихся знатными вояжерами из алжирской Касбы, шли по центру главного зала.
Он был изумлен. Подумал о выкинутых письмах и о своем намерении дезертировать. Выбежал из здания вокзала. Девушка уже затерялась в толпе. На остановке такси томилось несколько ожидающих. Мефф беспомощно огляделся.
— В город? — рядом, пискнув тормозами, остановилось голубое авто. — Можем подбросить.
Он сел, назвав первую гостиницу за площадью Пигаль. Водитель, пухлощекий блондин, обрадовался и сказал, что едет как раз в ту сторону. Машина двинулась. Фаусон нервно поглядывал в зеркальце, но черные у выхода не появились.
— Сигаретку? — тот, что сидел сзади, до сих пор не замеченный Меффом, с волосами, светлыми, как лен, наклонился к пассажиру.
— Охотно!
Уже первая затяжка немного удивила Меффа. Вторая не вызвала никакой реакции, поскольку не дошла до сознания. Дух Фаусона куда‑то отлетел, а тело безвольно опустилось на сиденье.
У Аниты была богатейшая интуиция. Покачивая сумочкой и поглядывая на часики, она прекрасно понимала, что за ней наблюдают. Посматривая, вроде бы, в телевизор, она краешком глаза заметила, как незнакомец ускорил шаг. Никогда раньше она не заводила случайных знакомств, но выражение лица этого денди ее сильно позабавило. Она выбежала из холла и встала за столб. «Дон Жуан» тоже выбежал из здания аэровокзала. Она видела его в профиль. Теперь его лицо выражало искренний испуг. Он осматривался в поисках такси, и она уже собиралась предложить свой старый, позаимствованный у подружки «фольксваген», когда ее опередил голубой «рено». Модник, не колеблясь, сел, но когда машина тронулась с места и с заднего сиденья приподнялся хрупкий альбинос, она уже не сомневалась: незнакомец попал в ловушку. В первый момент она хотела было уведомить полицию. Однако нельзя сказать, чтобы она обожала эту организацию, ибо больше верила в справедливость, реализуемую без помощи органов преследования и сыска. Что делать? Догнать «ренушку» не удастся. Пока она пыталась отыскать решение, рядом вырос худощавый смуглый алжирец.
— Вы случайно не видели этого человека? — он махнул у нее перед носом фотографией денди.
— А вы кто такой? — недоверчиво спросила она.
— Его охрана, — послышался ответ.
— Здорово же вы его охраняете, — фыркнула Анита. — Минуту назад некто похожий на него похищен двумя типами на автомобиле марки «рено».
— Вы едете с нами! — неведомо откуда появились два почти одинаковых южанина, правда, один больше походил на бербера, а второй на турка.
Анита, которую застал врасплох категорический приказ, не успела возразить. Южане, не воспользовавшись ключами — в этом она могла бы поклясться — отворили дверцы первого попавшегося «мерседеса». И началась погоня.
То, что за ним гонятся, Херувимчик сообразил только, когда они проехали километров двадцать. Разумеется, ехали они не в сторону Парижа, а совсем наоборот.
— Нам кто‑то сел на шею, — бросил он дружку. — Белый «мерседес».
— Добавь газу, — буркнул Альбинос.
— Я выжал до предела!
— Жми дальше!
Голубой «рено» мчался почти не касаясь колесами автострады. Мефф спал, как убитый. Его счастье, ибо он скверно переносил на земле космические скорости. Изумленные полицейские не реагировали на необычную гонку, считая, вероятно, что оказались свидетелями очередного фильма с участием Делона.
— Эй, тюфяки, остановитесь! — неожиданно заговорил выключенный приемник. — У вас нет никаких шансов! Любителям не должно браться за такую работу!
— Все, конец! — ахнул Толстощекий.
— Еще нет, — буркнул Альбинос. — Сворачивай вправо!
Только благодаря вмешательству Провидения разворот на полной скорости не окончился катастрофой. Впрочем, в определенном смысле это все же была катастрофа — автомобиль не вписался в кривую, вылетел на шоссе, пролетел несколько метров в воздухе и свалился на совсем другое ответвление развилки и, хотя и встал колесами вниз, но зато против движения. Рессоры выдержали.
Конечно, этот маневр не остался незамеченным преследователями. Однако водитель «мерседеса» не рискнул повторить номер. Поскольку попасть на то же место, что и «рено», соблюдая при этом правила дорожного движения, было практически невозможно, сидящий рядом с Анитой черный с внешностью турка выбрал иной вариант. Он отворил дверцу, акробатическим движением вывернулся на крышу «мерседеса» и в тот момент, когда они въехали на виадук над развилкой, на которой между сигналящими и скрипящими тормозами машинами болталась «ренушка», прыгнул. Анита вскрикнула. Она не очень любила самоубийства и самоубийц. Однако смелый каскадер не погиб. Его ортальоновый плащ раскрылся, словно кожная складка белки‑летяги, пилот планирующим полетом преодолел несколько десятков метров и ловко опустился на крышу удирающего автомобиля.
Грохот и сильный прогиб крыши привлекли внимание Альбиноса.
— У нас квартирант, — крикнул он, — стряхни‑ка это страховидло.
Водителю уже удалось, правда, с превеликим трудом, развернуть машину как положено, так что он мог попытаться скинуть непрошенного гостя, который прилип к крыше и со стороны напоминал зайца, пытающегося копулировать с черепахой.
Резкие движения баранкой, хоть и вызвали клаксонную активность остальных дорогопользователей, не произвели на бесплатного пассажира никакого впечатления. Он прижался сильнее, пытаясь погрузить острые зубы в крышу машины. Однако толстый и скользкий металл решительно сопротивлялся.
Альбинос вытащил «пушку».
— Спятил! Не дозволено! — крикнул Толстощекий.
— В порядке самообороны‑то? У нас же нет другого выхода. — Альбинос точно вычислил место, где должна была находиться середина живота «жокея», и выстрелил. Он недооценил противника. «Турок», который, как известно, умел переформировывать свое тело, раздвинул как гладкие, так и поперечно‑полосатые мышцы и через образовавшееся отверстие пропустил пулю, которая прошла навылет, не причинив ему ни малейшего вреда.
— Э, пули его не берут! — крикнул Седой.
— А ты не прихватил освященные?
— Взял обычные.
— Ну, так держись!
Толстощекий резко затормозил, совершив контролируемым действием то, что в случае действия неконтролируемого оказывается последним «писком» неумелых водителей. Машина пошла юзом, вылетела с шоссе, дважды перевернулась через крышу, скова встала на колеса и вернулась на дорогу. Если на крыше и находился кто‑нибудь, от него должно было остаться лишь мокрое место. Но черный, не будь дурак, в момент юза проделал ловкий прыжок в сторону. Перевернулся несколько раз в воздухе, но даже во время этих кульбитов ухитрился избежать придорожного столбика и опуститься на куст, правда, достаточно колючий, но эластично притормозивший стремительность полета.
— Порядок! — обрадовался Толстощекий очкарик и добавил, поглядывая на висящее в ремнях безопасности тело Меффа. — Ты зеванул массу эмоций, дружок.
Так или иначе, они выиграли у преследователей несколько минут. Конечно, преимущество было не ахти как велико. Тем временем дорога втянулась в небольшую рощицу.
— Помедленней, — сказал Альбинос, отстегивая ремни Фаусона.
Находящийся без сознания мужчина вывалился из машины и сполз в заросший травой кювет.
— Прекрасно! Совсем не виден. Нескоро его отыщут!
— Собираешься так его оставить? — воскликнул водитель.
— А у тебя есть предложение получше? От них нам не убежать, к тому же, послушай…
Из брелока часов доносился высокий звук арфы, известный любому сотруднику их фирмы. Приказ безусловного возвращения на базу.
Черные догнали их через полчаса на бензозаправочной станции. Профилактические автоматные очереди, выпущенные по шинам, окончательно лишили возможности двигаться и без того покореженное «рено». Альбинос и Толстощекий вышли, подняв руки.
Нападающие обыскали машину. Впустую.
Анита, наблюдавшая за ними из «мерседеса», опасалась, как бы цветные не убили похитителей, но, видимо, обе стороны придерживались какой‑то конвенции и неких ограничений, ибо удовольствовались серией нецензурных выражений, при звуке которых щеки представителей противной стороны покрылись девичьим румянцем, псевдоалжирцы вернулись в «мерседес».
— А где ваш подопечный? — спросила Анита трех сильно недовольных «цветных».
— Найдется, — ответил бербер. Турок молчал. Он купил в автомате три порции мороженого и теперь намазывал ими многочисленные повреждения и покалеченные участки тела.
— Ну, так я, пожалуй, выйду, — предложила девушка, явно пресытившаяся впечатлениями.
— Мы отвезем вас на аэровокзал, — сказал тот, что более всего походил на алжирца.
Седой приехал за любителями индивидуальных действий лишь через два часа, он застрял в пробках, означавших начало коммуникационного пика. Он не бросил им ни слова упрека, возможно потому, что, ожидая его приезда, Альбинос и Толстощекий предусмотрительно вооружились двумя власяницами, дисциплиной и щепоткой пепла для посыпания глав.
Сальто‑мортале и мокрый кювет подействовали на Меффа лучше, чем самый заботливый анестезиолог. Он очнулся, встал на ноги и, прихрамывая, двинулся к лесу. Он не знал, что случилось, но рассудок подсказывал ему, что правильнее всего будет подыскать соответствующее укрытие.
Он пересек рощицу, по другую сторону располагалась какая‑то деревушка. Несколько десятков домиков, церквушка. Элегантный костюм Фаусона выглядел так, словно его с трудом вырвали из пасти у пса; щека ободрана, колено распухло. Направляясь к деревне, он уже знал, как поступить. Надо идти в церковь! Лучше поздно, чем никогда. Его атеистический взгляд на мироздание рассыпался, как лопнувшая головка перезревшего мака. В церковь. Конечно, в церковь! Исповедаться у первого попавшегося попа. Рассказать… Он лихорадочно пытался вспомнить слова молитвы, некогда произнесенной Мэрион, которая до того, как он впервые уложил ее на письменный стол, была вполне порядочной девушкой из приличной семьи торговцев и артистов. Однажды, когда они вместе отправились на загородную прогулку, она даже пыталась обратить его в свою веру, но он обратил предложение в шутку.
Наконец Мефф добрался до церкви, быстро взбежал по ступеням и вдруг упал. На момент его оглушило. Голова ударилась о невидимую преграду, обладавшую эластичностью искусственного материала. Вторая попытка тоже окончилась неудачей. Святое место было охвачено совершенно прозрачной стеной, не позволявшей ему пройти в церковь.
Скрипнули петли, дверь приоткрылась и из церквушки вышла юная темноволосая девушка. Проходя мимо Меффа, она радушно улыбнулась. Все ее лицо источало доброту и покой. Мефф снова попытался попасть туда, откуда она только что вышла. И опять стена!
Только теперь до него дошло то, чего он не допускал, не хотел и не мог допустить в сознание последние сутки. Шлагбаум опустился! Он подписал. Запродал себя. От страха у него встали дыбом волосы на голове, а уши уловили булькание расплавленной смолы в адских котлах. Одновременно до него дошел собственный крик:
— Не хочу быть дьяволом! Дьяволом — не хочу! Господи, спаси и помилуй!!
С глухим ударом захлопнулась дверь храма. Фаусон пытался пасть на колени, но не Мог, его тело словно охватил корсет, уста, которыми он пытался произнести слова полузабытой молитвы, извергли вульгарную брань. Он обернулся. Тройка «опекунов» ожидала, опершись о стоящий неподалеку «мерседес». Самый черный из церберов помахивал знакомым пакетом адской корреспонденции. В глубине машины сидела красотка из аэропорта. Она тоже? Отчаявшись, Мефф двинулся к машине. А что ему оставалось делать?

IV

«Весьма дорогой, тем более, что единственный племянник! Отозванный по собственной, просьбе и в связи  с ухудшившимся состоянием здоровья, что у нас обычно сопутствует одно другому, я покинул тебя не попрощавшись, но в этом есть и твоя вина, поскольку мне было трудно оставлять тебя в тот момент, когда, как говорят в кругах, близких к Голливуду, так резко оборвался фильм…» 

Мефф на минуту прервал чтение и почесал затылок. Откуда дядя, писавший это письмо заранее, на что указывала и пожелтевшая бумага и выцветшие чернила, мог предвидеть, чем обернется приветственно‑прощальный ужин на его горной даче? Однако продолжал читать дальше.

«Как ты мог убедиться, я сторонник ориентации на молодых и незамедлительной отправки их на безбрежные водки (вероятно, дядюшка описался, должно быть „воды“), ибо только таким образом они могут чему‑то научиться… Как говаривают в наших краях: «ученье  — свет!» На этом письме, как ты, вероятно, заметил, стоит номер один. С данного момента каждые два дня ты будешь распечатывать по одному конверту. И поступать так до тех пор, пока не свершится то, чему свершиться суждено! Я пишу стилем, далеким от изысканности, но, увы, наша чертова литература уже много веков топчется на одном месте, к тому же, правду говоря, она до сих пор не породила ни своего Шекспира, ни Буало. Данте же, хоть и был вдохновляем нами, впоследствии отрекся от вдохновителей. Когда на заре мира произошло разделение компетенций, «белым» достался не только первый ход, но и возможность выбирать специализацию. Они выбрали гуманитарные направления, нам же по необходимости достались науки технические. Как ты, вероятно, слышал, долгие века наши конкуренты именовали таковые «таинственными знаниями», бросали бревна под ноги алхимикам, медикам и алфизикам. Не говоря уж об алтехниках. 
Именно в связи с технической направленностью наш Ад  — когда‑нибудь ты сам в этом убедишься  — вовсе недурно развит в смысле цивилизации. Электрификацию мы ввели еще в XVII веке, а у всех функциональных дьяволов имеются служебные скользяки для перемещения по кипящей лаве…» 

«Ага! Стало быть, осужденные на вечные муки тащили не санки?»

«Относительно сути нашего света набралась куча недоразумений, недопониманий и искажений, проистекающих из проводимой „белыми“ недоброжелательной политики, имеющей целью еще больше очернить нашу черноту. Прости мне корявый стиль. Визы, щедро выдаваемые нами, равно как и творческие стипендии земным деятелям искусств использовались ими для вынюхивания наших достижений, затуманивания мозгов юным дьяволам, а за пределами Ада  — для черной пропаганды. К примеру, некий Мемлинг пребывал у нас шесть месяцев за счет фонда Адского Союза Скульпторов и Художников, а потом злостно и тенденциозно разрисовал нас в своем «Страшном Суде». Более верно отражающий суть триптих Иеронимуса Босха был неточно озаглавлен, и истинный образ Пекла назван «Садом наслаждения». Да, не скрываем, у нас царит железная дисциплина и скромные бытовые условия, но вызваны они исключительно необходимостью поддерживать закаленность духа (отсюда  — постоянное закаливание путем поочередного погружения в смолу и серу, впрочем, недолговременного и под наблюдением лекарей), а также потребностью противодействовать непрекращающимся подвохам со стороны конкурентов. 
Однако же кончу восхваления во славу наших краев, идущих в первых рядах не только по царящим у нас термическим условиям. Сам побудешь  — узнаешь. 
Пора перейти к деталям миссии, конца которой, ввиду моего преклонного возраста и естественного износа, мне уже, увы, не дождаться. Твоя первая задача после того, как ты оборудуешь безопасную базу, будет состоять в наборе соответствующей группы, необходимой для проведения акции, подробности которой ты узнаешь в следующих письмах. Внимание: не советую распечатывать их уже сейчас, ибо написаны они чернилами, которые становятся видимыми только в назначенный момент. Во всех своих действиях ты можешь положиться на моих парней. Это двадцатипятипроцентные черти низшего разряда, славные, хоть и примитивные, выращенные нашими заслуженными учеными путем скрещивания и противоестественного отбора, В них заложено абсолютное послушание и императив обеспечения тебе безопасности. В случае конфликта этих двух постулатов, твоя безопасность находится на первом месте! Разумеется, им также дано указание, к тому же не подлежащее дискуссии, не допустить твоего дезертирства, в чем, конечно, никто тебя не подозревает. А они умеют это делать! Итак, первая задача  — набрать сотрудников…» 

— Откуда я их, ядрена вошь, возьму? — охнул Мефф.

«Откуда я их, ядрена вошь, возьму?  — вероятно, спросишь ты. Дорогой мой, как слиток золота на мировом рынке, племянник. Я могу лишь привести тебе цитату из конкурентов: «Ищите и обретите», или, другими словами: «Кто ищет, тот всегда найдет». Перечень контактов ты найдешь в книжке «Who is Who in Hell» в приложении «The world of Demons» , которое можешь получить в любую пятницу в полночь на площади Бастилии, где обычно собираются тени Великого Террора. Книга требует, естественно, актуализации, но будучи человеком, о, прости, дьяволом, знакомым с рекламой и торговой спецификой, ты, надеюсь, разберешься запросто. 
Конечно, нынче осуществить наше мероприятие значительно сложнее, нежели, бывало, во время оно. Еще несколько тысячелетий назад леса были сплошь забиты не только турами и медведями, но и различнейшими нимфами, наядами и дриадами. Стада кентавров паслись на горных склонах, а встретить фавна было проще, чем крысу. Лозунг: «Каждой волости  — свою ведьму!»  — полностью соответствовал реальности. А упыри, вампиры, домовые? Какое же было разнообразие! Только вампиров насчитывалось сорок четыре вида. Ни один порядочный замок не мог обойтись без призрака. Страшилы собирались на развилках дорог плотнее, чем автостопщики, болотные огни размножались, как тараканы, существовали даже профсоюзы детоубийц и Общества высшей полезности ведьм и зловредных карликов. «Да здравствует страх, набирающий силу, и призраки, живущие до последней капли крови!» Ныне, когда всех обитателей нашего мира поистребляли по примеру фауны африканских саванн и, руководствуясь бездушным материализмом и рационализмом, вытеснили за пределы науки, и выкинули на помойку вместе с колдунами и предрассудками, остались лишь метафизические недобитки. Ты не поверишь, в XIII веке предложение на ангелов‑хранителей превышало спрос; бывало, у сильных мира сего имелось по пять, а то и по шесть таких красавчиков, и все равно они, сильные, стало быть, грешили сколько влезет. А сегодня? В большинстве, как теперь принято говорить, регионов один ангел‑хранитель приходится на квартал, да и то на полставки, а есть страны, где лишь несколько пенсионеров пытаются нелегально зарабатывать на жизнь этой профессией…» 

— Но почему?

«Вероятно, племянничек мой разлюбезный, словно кровь с простоквашей, тебе на уста напрашивается вопрос: „Но почему?“ Почему мы измельчали, угасли, сошли на пятьдесят пятый план? Отвечу кратко: эволюция! Неиспользуемые органы отмирают. А мы в какой‑то момент перестали, быть потребны. Началось все банально, с искушений и совращений с так называемого пути истинного. Одновременно с возникновением ренессанса люди стали грешить вовсю, даже не ожидая наших уговоров. Определенное смягчение Другой Высокой Стороны, которая, поверив ложному утверждению, будто само по себе совершенствование человеческого разума будет достаточной гарантией развитию моральности, выбралась в затишье, куда‑то к востоку от Эдема, все реже используя репрессивные методы, привело к тому, что люди перестали испытывать страх. Либерализация в рядах „белых“ (уже много веков не применялись штучки вроде Содома и Гоморры, Потопа или. Казни Египетской) привела к тому, что страх постепенно уменьшался, а убеждение, будто человеки могут все, укоренялось все глубже. Любой эволюции свойственно двигаться только в одном направлении. Когда процесс человеческой эмансипации набрал силу, все пропало! Свершилось. Ситуация, которая вначале складывалась для нас чрезвычайно благоприятно, вскоре начала действовать демобилизующе: из поколения в поколение дьяволы становились все менее агрессивными, менее предприимчивыми, начали проявлять интерес к культуре и искусству, постепенно снижая противоестественный прирост, возникла мода „дьявол с дьяволом“, что, как известно, бывает приятно, но дети от этого не рождаются. Ряды профессионалов таяли из лада в год. Адова элит не высовывала носа из своих укрытий. Не надо забывать, что у нашего мира есть определенные требования в смысле комфорта интимности, или интимной комфортности (ненужное зачеркнуть). Упыри не выносят нового строительства (особенно теперешнего), электрического света, русалки хворают в водах, ставших объектом массового туризма. В свою очередь ангел не может ужиться с телевизором. А меж тем все таинственное осветили, все скрытое показали, а лесные дебри, в которых укрывались оборотни, повырубали… Последствия ты видишь сам. 
Растеряв значительную часть своей силы убеждения, мы стали, во всяком случае на первый взгляд, непотребны. Да, мы, как и «белые», не оказываем серьезного влияния на поведение людей. В Централи наших конкурентов сейчас разбушевалась такая демократия, что все наиболее важные решения принимаются только большинством голосов, хотя и в этом случае кто‑нибудь из святых да заявит особое мнение. Если добавить сюда повышенную явность райской жизни, то, я думаю, тебе станет понятным, почему у них все попросту пошло прахом. Да, да, ты вскоре убедишься, сколь тяжко теперь существовать сверхъестественным силам. 
Несмотря на это, последнее слово за нами. Через две недели посмотрим, кто будет смеяться последним. Целую тебя, как самый нежный Иуда. 
Твой дядя!» 

Мефф закончил чтение. Посмотрел еще, нет ли какой‑нибудь приписки или хотя бы денежного перевода, однако не обнаружив ни того, ни другого, задумался. С того момента, как он снова оказался в руках своей охраны, прошло много часов. Доставив Аниту в аэропорт, «мерседес» сменили на другую машину. «Бербер» опять без помощи ключа отворил дверцы первого попавшегося «форда» и приехал сюда, в пустой пансионат в предместье Парижа. Пансионат назывался «Парадиз» (вероятно, для того, чтобы ввести в заблуждение противника), а его владелица выглядела не как одна, а как три колдуньи на пенсии сразу, к тому же родом с Ближнего Востока.
Немного раньше «турок» представил Аните Меффа в качестве зажиточного предпринимателя. Воспользовавшись оказией, Мефф узнал имена своих помощников. Того, что пожелтее, звали Али, более светлого — Хали, а самого черного — Гали.
Стемнело. Наш герой успел уже полностью отдохнуть, принять ванну, после чего Али произвел ему полный массаж тела, доведя Меффа до состояния сосредоточенности и расслабленности одновременно. У низшего функционера Ада были мягкие руки, приводящие на память девушек из Бангкока, которым специалист по рекламе был обязан несколькими милыми туристскими впечатлениями. Однако Али не был девушкой, и в этом сказывалось неудобство ситуации. Гали принес ужин (оказалось, он прекрасно готовит), состоящий из зажаренной птицы и дичи в сопровождении трех бутылок вина чрезвычайно хороших лет — 1870, 1914 и 1939. В таком подборе просматривался деликатный намек. Адские силы принимали явное участие в событиях тех лет.
Окутанный махровым полотенцем, благодаря капле наркотика «полегчавший» на несколько килограммов Фаусон впервые за три дня подумал, что, однако, в жизни дьявола есть и хорошие стороны. Правда, он испугался этой мысли, но почти тут же в нем заговорил внутренний голос: «У тебя же не было выбора, случилось то, что случилось, к тому же на твоем месте в любой момент мог бы оказаться кто‑нибудь похуже».
— Желаешь ли ты чего‑нибудь, господин? — спросил Хали, раскладывая перед Меффом рекламный буклет с фотографиями самых шикарных девушек Парижа классов «ноль» и «супер».
Сатана‑неофит только вздохнул.
— Ага, ты имеешь в виду ту блондинку, — угадал Хали. — Надо было распорядиться, мы б не отпустили ее так легко. Однако ты, господин, не проявлял ни малейшего интереса.
— Вероятно, от усталости, — вставил Али, — кроме того, мы думали, что малышка — наш… э… человек…
— А нет?
В двух словах ему пересказали ход преследования, подчеркнув совершенно случайное участие девушки в событиях. Ее прихватили, чтобы она указала машину похитителей. Возможно, они лгали, но какой им был от этого прок?
— Хорошо бы знать о ней побольше, — сказал Фаусон.
— Зовут ее Анит Гавранкова, — отбарабанил Хали. — В Париже полгода, занимается археологией Ближнего Востока в Сорбонне, незамужняя, нам кажется — девушка. Сирота, второе поколение эмигрантов, никаких сведений о родителях. Живет в приюте сестер фелицианок, — тут Хали сплюнул через левое плечо. — В аэропорту ожидала кузину, которая должна была прилететь из Рима, но та опоздала на самолет и не прилетела. Бюст 92, талия 60, бедра 92.
— Идеально, — причмокнул Гали.
— Католичка, свободное время проводит в библиотеке, с мужчинами не встречается, в лесбийстве не замечалась.
— Отличный материал для растления, — потер руки Гали.
— Тихо, ты! — рявкнул на него Мефф. — Скажите лучше, как с ней встретиться?
— Ежедневно в девять она бывает в читальном зале университета. Но пока суть да дело, можно бы немого развеяться, — сказал Али, — я вызову сестер Бьянцетти, — он указал на фотографии, — этих, оливковых… До полуночи у нас еще есть немного времени.
Но у Фаусона в голове были не какие‑нибудь шуры‑муры. Он думал исключительно о Гавранковой. Думал, думал и наконец уснул.
В полночь на площади Бастилии было пусто, но не так, как можно было ожидать. Здесь крутились какие‑то людишки, проезжали автомобили, работали поливалки, все было ярко освещено. Чтобы шляться в таком месте, привидению действительно следовало быть поклонником кварцевых ламп. Мефф трижды обошел площадь, не приметив ничего особенного.
«Видимо, дядюшка что‑то напутал по старости, — подумал он и тут сообразил, что нечто подзывает его. Это нечто было рукой в роскошно расшитом рукаве с кружевами, и высунулось оно из кабины одной из уличных поливалок. Не будучи уверен, что это касается его, Фаусон тем не менее приблизился к автомобилю.
— Влезай, мосье, чего ждешь! — услышал он. Внутри, рядом с совершенно нормальным водителем в форменном комбинезоне, сидел засушенный старичок в костюме эпохи Людовика XVI.
— Купить, продать? — спросил он решительно. — «Готский Альманах» , книга кабалы, пророчество святого Малахия? А может, записки о Великой Революции? Локон Марии Антуанетты, капсулку с кровью короля, кальсоны Бога Войны ?
— Мне нужен «Who is Who in Hell», — проговорил Мефф.
— Xo‑xo, знаток! — обрадовался старичок и толкнул локтем шофера, — Видишь, Мэкс, а ты говоришь, мол вывелись уже истинные библиофилы. Пардон, мосье, нам следует выйти. Я никогда не ношу с собой слишком много ценного товара. Мало ли что…
Фаусон мог поклясться, что поливалка успела проехать всего несколько десятков метров, меж тем округа изменилась до неузнаваемости. Они вышли.
Узкая, покрытая грязью улица была заполнена странным туманом и толпами медленно прогуливающихся людей.
— Променада нежитей, — пояснил старичок, — по пятницам у нас час прогулок, так что мы валандаемся от площади Бастилии до тюрьмы Консьержери, от Консьержери до площади Революции… Ах, какое здесь было когда‑то движение, когда из Консьержери выезжали повозки с осужденными на обезглавливание на гильотине!.
Он развернулся и исчез, оставив Фаусона в потоке теней. Призраки, полупрозрачные и вялые, казалось, вообще не замечают Меффа.
Их внимание, вроде бы, привлекал широкоплечий мужчина с угрюмым лицом, который, минуя Фаусона, взглянул на него так, как мясник рассматривает свиную тушу.
— Гражданин Сансон, — шепнул высунувшись из тени старичок, — ох, его тут уважают, уважают…
— Признаюсь, не слышал о таком. Кто это?
— Палач Великой Революции. Почти все здесь присутствующие когда‑то имели с ним дело. Кстати, какая экономия в рабочей силе! Такая великая революция, и всего один палач. Позже человечество стало гораздо расточительнее. И подумать только, — посмотрел он в спину удаляющемуся дылде, — со мной у него не вышло. Чудеса! Я должен был предстать перед революционным трибуналом девятого термидора. А ведь тогда признавали только один вид приговора. К счастью, в это время как раз пал Робеспьер и вместо меня он сам испытал краткое прикосновение холодного металла к шее… Но если вы думаете, что я благодарю за это Провидение, то ошибаетесь. Со мной покончили иначе. Через несколько лет из меня сделали психа. Сумасшедшего, — повторил старичок, — понимаете, как из слишком независимого интеллектуала, и направили на принудительное лечение в закрытое заведение. Ну, я принес вам бестселлер. Последний экземпляр.
— Сколько с меня?
— Здесь ничего, зато я принес письмо ста граждан нашего круга, они заказали себе мессу по своим грешным душам. Сами они были атеистами! Вы сможете провернуть в ближайшее воскресенье?..
Мефф смутился.
— Видите ли…
— Знаю, знаю, вы — сатана. Но, видите ли, бизнес есть бизнес. Не будем детьми. Вам вовсе не надо лично идти в церковь. Организуйте через какого‑нибудь посредника…
— Постараюсь!
— Ежели заглянете сюда в следующий раз, у меня будут к вам две просьбы. Я хотел бы приобрести хороший хлыст и несколько… — он понизил голос, — знаете, этаких скандинавских порнушек. Только чтобы было много насилия, ужаса, крови…
— А ваш шофер Макс не может?
— Макс порицает мои интересы. Ах, правда, забыл представиться: маркиз де Сад! — тут он протянул Меффу костлявую руку.
Тот поднял свою, но старичок с истинно дьявольским чувством юмора вместо того, чтобы ее пожать, провел ложный выпад ниже живота, вскрикнув при этом «Ийя!!» Когда Фаусон инстинктивно наклонился, маркиз рассмеялся, как школяр, и побежал в глубь туманной улочки.
— Куда прешь, баран! — раздалось почти одновременно с писком тормозов. Неосатана открыл глаза. Он стоял посреди проезжей части улицы, лихорадочно сжимая пожелтевший том с торчащим из него списком имен теней, ходатайствующих о молитве. Мефф пробормотал что‑то невразумительное разъяренному водителю поливалки и прыгнул на тротуар.
— Возвращаемся, шеф? — спросил поджидавший его Гали.
Однако в отель «Парадиз» они не вернулись. «Организованный» заблаговременно «ситроен» свернул в узкий лабиринт улочек. Фаусон вскоре потерял направление; местность шла в гору, может, окраина Монмартра? На небольшой улочке им загородила дорогу машина для перевозки мебели. Кузов был открыт, а две опущенные на землю балки позволили «ситроену» въехать внутрь. Двери фургона тут же закрылись. Очередная идея дядюшки? Или ловушка?
— Выходите, — сказал Гали.
Мефф вылез из ситроена. Мебелевоз тронулся. В кузове было темно, однако не настолько, чтобы Мефф не заметил мужчины, сидевшего на скамейке. Совсем недавно произведенный в дьяволы спец по рекламе вздрогнул. Сидящий мужчина был он сам. Сердце подскочило у него к горлу, а может, и выше.
— Как это понимать?
— Соображения безопасности, — отозвался Али. — Позвольте представить.
Двойник встал и подал Фаусону руку.
— Дублер, — сказал он собственным голосом.
— Мефф, — слегка охрипнув, ответил оригинал.
— Произошли некоторые осложнения, — сказал Али. — С этого момента ваши функции человека принимает на себя дублер, способный, хоть и посредственный…
— Я бы попросил! — проговорил дублер.
— …драматический актер, которого не используют в соответствии с его возможностями. Он поселится с документами Меффа Фаусона в ваших апартаментах… Это решено.
— А я? — наш герой почувствовал странную сухость во рту, тем более, что краешком глаза заметил, как Гали открывает небольшую черную коробочку, где среди прочих аксессуаров почетное место занимает бритва.
Али оттащил Фаусона в глубь фургона.
— Все в порядке, — втолковывал он, — не стану же я вываливать весь комплект информации при посторонних. Мы делаем только то, что необходимо. А начиная с определенного положения на иерархической лестнице вверх, в смысле — вниз, конечно, нельзя не иметь двойника.
— Но, мне кажется, решать должен я? Али поспешно кивнул.
— Разумеется, во всем, что касается Дела; что же до вашей безопасности, то это уж наши с Хали и Гали заботы. Два инцидента — пограничники в горах и неудачная попытка похищения — доказывают, что за каждым вашим шагом следят. Нельзя исключать, точнее, мы почти уверены в том, что наши, так сказать, антагонисты предпринимают шаги, дабы затруднить наши действия вплоть до физического уничтожения группы. — Но кто это делает?
— Надо думать, дядя написал вам о конкурентах? Извечная беспардонная борьба продолжается, особенно сейчас, когда мы вступаем в решающую фазу. В ближайшие две недели вы должны располагать полной свободой действий, а не думать о том, что вас в любую минуту могут прихлопнуть.
— А этот? — Мефф глазами указал на двойника. — Что он знает?
— Ничего, кроме самого необходимого. Он считает, что речь идет о торговле наркотиками, ну и, может, еще о контрабанде оружием.
— Верный человек?
— Лесор‑то? Он у нас на крючке размером отсюда до Кайенны. Два года назад этот актеришка участвовал в некоем достаточно эксцентричном приеме. Случайно там оказалась не по годам любопытная девица из тех, что «до шестнадцати». Однако они занимались отнюдь не решением уравнений второй степени…
Было немного алкоголя, наркотиков, совместное купание в бассейне. Тело девицы выловили спустя два дня в районе Руана. Виновников преступления до сих пор не обнаружили. Однако у нас есть любопытный фильм о тех событиях…
— Ну бандиты! — восхищенно причмокнул Мефф.
— Так точно! — захохотал Али. — Да, еще кое‑что для сохранения видимости. С этого момента мы будем сопровождать двойника.
— А я?
— Пока не наберете группу, придется поработать одному.
— А если меня распознают?
— Не распознают, будьте спокойны.
Процедура маскировки заняла немного времени. Краска, инъекции и средства, не известные официальной медицине, за сорок пять минут изменили Меффа до неузнаваемости. Оливковую теперь физиономию украсил орлиный нос, обрамили черные кудри, тело приняло более плотный вид, пальцы укоротились, грудь и плечи покрылись густой растительностью, а на левой ноге вырос шестой палец. Вельветки превратились в темный костюм, в паспорте стояло имя Маттео Дьябло из Палермо. Таким образом человек с внешностью американского интеллигента превратился в средиземноморского мафиози.
— Брависсимо! — воскликнул Гали.
Несколько менее чудесно выглядел процесс разделения фондов. Дублер и черные забрали для расходов на представительство четвертую часть денег дядюшки, что Фаусон воспринял так болезненно, будто у него, по меньшей мере, удалили одну почку. Потом «ситроен» покинул чрево мебелевоза и двинулся в сторону Парижа, увозя с собой дублера и адских чиновников. Лишь добравшись до мотеля вдоль дороги на Лион, Мефф вспомнил, что не спросил, сможет ли он в таком виде попробовать встретиться с Анитой.
Синьор Маттео Дьябло, крупная щука сардинной промышленности, проснулся около десяти. Заказал завтрак в номер. Дежурный администратор вежливо сообщил, что машина синьора совершенно исправна и готова в путь. У псевдосицилийца вертелся на кончике языка вопрос, каким, собственно, автомобилем он владеет, но он вовремя сдержался. Первая встреча с зеркалом была ужасной! Однако после долгого изучения он отметил, что в новой ипостаси он чертовски (хо‑хо!!) мужествен и вообще чрезвычайно представителен. Горничная, вертя нижним бюстом, принесла кофе, рогалики, сыры и, естественно, сардины.
Однако она не вызвала в Меффе вожделения, требующего немедленного воплощения в реальность. Впереди у него была слишком серьезная задача.
Полночи он провел, продираясь сквозь частокол фамилий, над здорово поистрепанным «Who is Who?», полным вычеркнутых имен, дописок и дополнений. Альманах «приводили в соответствие» чуть ли не до последнего момента; из нескольких тысяч представителей нечистых сил, зарегистрированных в середине XVIII века, именуемого, как на смех, эпохой Просвещения, сегодня осталось меньше дюжины.
Он принялся выписывать фамилии и адреса, когда в руки ему попался лист, озаглавленный «Дополнения». Здесь были зафиксированы очередные потере.
Нимфа Лорелея, вроде бы дока в земноводных операциях, тяжело раненная во время бомбардировки долины Рейна авиацией союзников, окончательно отдала концы в шестидесятых годах, отравленная водами величайшей сточной канавы Европы.
Творение ребе Бен Бецалеля из Праги, небезызвестный Голем, который вопреки устным преданиям сохранился до XX века у некоего коллекционера в Моравии, был найден гестапо и по приказу Гейдриха перевезен в Берлин (учитывая возможность использования гиганта в качестве очередного секретного оружия), где разделил судьбу других чудищ, погребенных под обломками Имперской канцелярии.
Наиболее туманными были истории йети, как оказалось, далеких родственников европейских оборотней. Последнее стадо, выловленное в 1953 году китайской экспедицией, некоторое время скрывали в специальной резервации в районе Великой Стены. Увы, все снежные люди погибли во время культурной революции, когда оказалось, что они слишком тупы, либо чересчур честолюбивы, чтобы вызубрить Маленькую красную книжицу с мыслями Председателя. Напротив некоторых позиций стояли пометы: «вероятнее всего, пропал без вести», своего же дядюшку («Who is Who?» приводил его псевдоним — «Борута III») Мефф вычеркнул собственноручно.
Осталось пять имен. Справки говорили, что это крупные специалисты в своей области. Но согласятся ли они сотрудничать? Кроме того, в какие операции, собственно, он должен был их вовлечь?
Мефф вытащил из заначки пять оставшихся писем и принялся рассматривать их пожелтевшие конверты, пытаясь угадать тайну содержимого.
До утра, срока вскрытия очередной инструкции, оставалось много времени. Он решил использовать его на установление теперешних адресов своих потенциальных коллег. Первым в списке стоял Дракула. Альманах его титуловал то князем, то графом, а то и бароном. Мефф решил остановиться на «князе», исходя из того, что лучше переборщить, нежели недоборщить. Нашлось еще несколько других имён и псевдонимов вельможи, среди которых чаще всего встречалось «Носферату».  Родня вампира, некогда многочисленная, понемногу редела, последний из хозяев Карпатского замка удрал из Румынии в 1944 году. «Who is Who?» упорно сообщала старый адрес, но рядом виднелась приписка от руки: «Адресат неизвестен». Приходилось искать в другом месте. Фаусон подумал об эмигрантской среде, когда вдруг ему вспомнилось громкое дело трехгодичной давности, касающееся рекламы.
Одна их фирм выбросила на европейский рынок отличный препарат для очистки зубов от камней, дав ему название «Дракула». Очень скоро начался процесс о злоупотреблении, связанном с названием, причем истцом выступала отнюдь не какая‑либо кинофирма, а семейство, носящее эту фамилию. Быть может, в газетах того времени отыщется след?
Уже через час синьор Дьябло сидел в читальном зале и листал старые номера «Пари‑матч». Он не ошибся — имело место такое дело, вначале громкое, потом вдруг утихшее. В качестве доверенного лица от имени истца фигурировал адвокат Курт Штайнгаген из Вены. Дело он выиграл, но категорически отказался что‑либо сообщить прессе. Синьор Дьябло незамедлительно раздобыл телефонную книгу Вены, где и нашел нужный номер. К сожалению, поднявшая трубку несимпатичная девица (судя по голосу стопятдесятикилограммовая), повторяла, словно испорченная шарманка, что, во‑первых, доктора Штайнгагена нет, во‑вторых, не будет, в‑третьих, он не дает интервью, с адвокатством покончил уже два года назад и клиентов не принимает.
Спустя полчаса оборотистый неосатана уже держал в руках билет на вечерний самолет в Вену.
В оставшееся время он пытался раздобыть информацию о судьбе следующего в списке — бароне Франкенштейне. Здесь перспектива тоже не радовала. Недвижимое аристократа оказалось в другой зоне, нежели он мог бы желать, а сам барон канул, словно камень в воду. Было известно, что это искусственное создание, усыновленное последним из рода Франкенштейнов, в тридцать девятом вступило в элитарную воинскую часть, заработало несколько Железных Крестов, проявив солидную изобретательность и не меньшую жестокость. Близко связанный с Канарисом, после неудачного покушения Штауфенберга, Франкенштейн пропал без вести. Однако, видимо, где‑то переждал катастрофу, так как после войны разыскивающие его органы обнаружили денежный перевод в одном их швейцарских банков, перечисленный с его депозита на счет некоей боливийской компании, которая, как оказалось, была чистейшей фикцией. Деньги пропали. Несколькими годами позже серебро с родовыми гербами Франкенштейнов появилось в одном из антикварных магазинов Буэнос‑Айреса. Таким образом, след вел в Южную Америку.
«Если с каждым будут такие сложности, то я ни за что не управлюсь за две недели», — подумал Мефф.

V

Доктор права Курт Штайнгаген после выхода на пенсию жил, в принципе, за городом, однако же, несмотря на то, что забросил адвокатскую практику, сохранил контору в одном из переулков Марияхильферштрассе торговой наддунайской столицы. Мефф проник в его тихую обитель скорее силой, нежели уменьем. В дверях представился контролером газовой службы, в прихожей попытался приручить крупногабаритную Труду, а поскольку это оказалось невыполнимым, сунул ей под нос первый попавшийся в руку документ, буркнул «спецслужба» и, не обращая внимания на ее крики, что‑де «мы живем в нейтральном государстве», вторгся в кабинет Штайнгагена.
Первое, что бросилось в глаза Меффу, был велотренажер, на котором адвокат в чем мать родила боролся с собственным брюхом, кое уже при первом взгляде не походило на животы, легко слагающие оружие.
— Меня нет! — бросил адвокат, увидев входящего.
— Вам надо бы испробовать вибропояс, — изрек Мефф.
— Вы так думаете? — заинтересовался адвокат.
— И диету «чудо», которую применяют величайшие звезды мира.
Адвокат перестал крутить педали.
— А в чем она состоит?
— Она достаточно проста: надо попросту ничего не есть.
Штайнгаген только вздохнул и проглотил две шоколадки из огромной коробки, стоящей на письменном столе.
— А вы, собственно, что тут делаете? — спросил он Меффа.
— В данный момент стою.
— Ну, так садитесь. Труда, кофе! А может, гантели? — спросил он и схватил штангу, при одном виде которой у Фаусона перехватило дыхание, и, указав гостю на другую, сказал: — Попробуйте. Они вовсе не такие тяжелые. Их изготовили из пенопласта. Знаете, здоровье — самая главная штука. Все остальное — ерунда.
— Я пришел по вопросу…
— Учитывая состояние здоровья, я отошел от дел! — воскликнул адвокат, — а что такое?
— Я ученый… — начал Мефф.
— Понятно. Плагиат? — догадался адвокат.
— Я ученый, занимающейся теорией рекламы, и сейчас пишу кандидатскую. Ее название: «Крупные процессы по проблемам, касающимся нарушения авторских прав».
Штайнгаген взял горсть сушеного инжира.
— Вы имеете в виду ту роковую пасту для зубов, после которой не только камни не растут, но и еще коронки ржавеют? Никаких сведений. Ни за какие деньги, — подчеркнул адвокат.
Гость, продолжая улыбаться, с миной старой тетки, раскладывающей пасьянс, который должен дать ответ на вопрос, потеряет ли она девственность, а если да, то где и когда, положил на краешек стола стодолларовый банкнот. Адвокат проигнорировал жест, вливая в стакан с кофе огромное количество сливок. Фаусон продолжал раскладывать пасьянс. Когда он дошел до второго ряда и задержался, адвокат пошевелился, словно обеспокоившись, удачно ли сложится гаданье. Мефф выложил еще несколько зеленых. Остальные демонстративно спрятал в карман и потянулся за кофе.
— Во французском пасьянсе выкладывается три ряда, — неожиданно произнесла молчавшая до того Труда.
Немного помедлив, Мефф выложил и третий ряд. Адвокат, изобразив на лице величайшее отвращение, собрал банкноты и принялся их ловко тасовать.
— Доллары — это, знаете ли, дурной вкус. Меня, в принципе, интересуют исключительно швейцарские франки.
Однако, когда Мефф протянул руку, Штайнгаген попытался быстренько спрятать деньги в карман. Впрочем, для этого ему пришлось бы стать кенгуру, поскольку в данный момент он был, скажем прямо, головат. Поэтому он скупо улыбнулся, потянулся за халатом и накинул его на плечи. Потом спрятал деньги в карман и сказал:
— Чего вы, собственно, хотите от Дракулы? Это же живой труп. Совершенно опустился. Я советовал ему снять роскошный склеп, где он мог бы спокойно почить, но он сказал, что никогда не почит, в смысле — не уснет, поскольку все его предки именно во время сна были перебиты осиновыми кольями. Старый спятивший бедолага.
— Меня интересует только его адрес.
Экс‑адвокат заглянул в записную книжку.
— Он содержит магазинчик со старьем около Мехико‑плац. Ничего больше я сказать не могу. Кажется, где‑то по правой стороне… Может, печеньице?
Мефф поблагодарил и вышел. Штайнгаген заглотал еще несколько шоколадок и потер руки.
— Видишь, Труда, как следует вести дела. Я сказал бы ему адрес за две десятки, но вижу, он вынимает сотню, ну и решил подождать… Сколько там у нас?
Он полез в карман халата и улыбка застыла у него на устах. Вытащил туза пик, девятку крестей, потом даму червей, валета бубей и затем всю остальную колоду от восьмерки вниз. Одна солома.
«Кара господня!» — подумала Труда, которая происходила из хорошей австрийской семьи.
Была сломана вторая печать и следующее письмо дяди явилось перед Меффом, как очередной камушек таинственной и грозной мозаики.
«Племянничек мой,  — писал Бору та теплым стилем сатаны, находящегося на склоне долгой трудовой деятельности.  — Верю, что ты уже установил имена членов будущей группы и теперь занимаешься переманиванием к себе первых участников Величайшего мероприятия эпохи…» 
«Откуда он знает, пройдоха?»
«… хотелось бы напомнить, что, беседуя с лицами заинтересованными, которые станут прикидываться незаинтересованными, ты должен выступать не в роли просителя, а в роли чрезвычайного и полномочного посла вышестоящих (а точнее, ниже) дабы приказывать, требовать, руководить…» 
«Легко сказать, трудно выполнить…»
«Не знаю, понял ли ты уже, что одновременно с обретением сатанинских свойств на тебя снизошла масса умений и способностей, которыми в случае надобности ты можешь воспользоваться. В частности, к таким умениям относится езда на метле…» 
«О!»
«… что умеет, впрочем, любая ведьма. Разумеется, из эстетических соображений я советовал бы тебе пользоваться обыкновенной одежной щеткой, которую, если ее как следует зажать между ляжками, не видно из‑под пальто. 
Без труда ты можешь также извергать адское пламя. Для этого следует воспользоваться обычным дезодорантом в аэрозоли, предварительно натерев баллончик магическим порошком (ты найдешь его в том же конверте, что и данное письмо; химический состав я не сообщаю, поскольку и сам точно его не знаю). Натерев баллончик, помести его в использованный носок и оставь на ночь в северном углу комнаты, прикрыв этим листком, на обратной стороне которого начертано несколько кабалистических знаков. Они позволяют ингредиентам дезодоранта приобрести нужную силу. Адское пламя в аэрозоли можно применять как против лиц штатских, так и военных, расположенных на небольшом расстоянии, но никогда против ветра. Однако лучше все же используй его для испуга, так как вид горящих бедняг может испортить тебе аппетит. 
Будь также внимателен, проникая сквозь стены. Да, да, ты обрел и такие способности, но помни, они дают тебе возможность проникать только сквозь традиционные стены  — деревянные, каменные или кирпичные. В противном случае ты можешь увязнуть в древесностружечных плитах, армированном пластике или другой современной пакости. Стало быть, вначале надобно точно установить, с каким материалом ты имеешь дело. 
При соответствующей концентрации воли ты можешь превращаться в любое животное. Однако поступай разумно, ты пока еще не осилил искусства трансформации, а ведь всегда существует риск, связанный с возвращением. Помни, пребывая в теле животного, ты будешь обладать интеллектом, равным средней арифметической твоего уровня и уровня того животного. Так что, если тебе захочется стать, например, улиткой, ваше среднеарифметическое будет столь невысоким, что не позволит тебе возвратиться в первоначальную форму. Да, еще одно: все заклинания действуют только в том случае, если они высказаны в состоянии полного покоя и решимости. Какие‑либо колебания в момент трансформации могут повлечь за собой трудно предсказуемые последствия. Иные умения, как телепатия, гипноз, трансмутация металлов в золото, оживление умерших также входят в твою компетенцию, но требуют многих лет тренировки. Пока что я не советую тебе их применять. 
Вернемся к проблеме вербовки. Если уговоры не помогут, добудь какой‑нибудь предмет, принадлежащий данному объекту, накрой его листком бумаги, на котором по принципу зеркального отражения напиши сажей его имя. Потом повернись шесть раз через левое плечо (не смейся, это методы, испытанные на протяжении многих тысячелетий), и на бумаге проступит эффективный способ воздействия на упирающегося…» 
«Например, какой?»
«Получив от вербуемого клятву в верности, а также установив способы контактирования  (тут была отсылка к другой страничке, полной детальных поучений), скажешь ему, что операция начнется в день открытия шестого конверта. 
На сегодня все. Если у тебя выпадет свободная минута, вспомни тепло своего дяди, которому в данный момент очень жарко, но ничего лучшего в старости, чем огненная сауна, еще не придумано. 
Шестью шесть  — шестьдесят шесть. С сердечными 
проклятиями, 
Я.» 
Еще днем раньше на подобные поучения Фаусон прореагировал бы смехом, но водопад событий, спадающих стремительно, как вода в туалетном бачке имени Ниагары, заставил его сейчас воспринимать всерьез даже самые абсурдные замечания. Сконцентрировавшись и проверив фактуру туалетной двери (она была крепкой, довоенной, вероятно, дубовой), он решил проникнуть сквозь нее. Двинулся резко, смело сунул руку и голову в расступающуюся материю, но почти одновременно встретил некоторое сопротивление.
«Наверно, краска!» — он рванул сильнее, раздался треск.
Когда он оказался в комнате, от одежды остались воспоминания. То есть хлопчатобумажная нижняя рубашка и трусы уцелели, сорочка же и брюки, разорванные вдоль и поперек, остались на внутренней стороне закрытой двери. Спустя несколько мгновений он понял: не проникали сквозь стены те части гардероба, которые были изготовлены из синтетических материалов.
«Близится полдень. Самое время нанести визит вежливости князю Дракуле», — подумал Мефф. Несколько мгновений он размышлял, не полететь ли к цели на швабре, висящей в прихожей, но припомнив о необходимости конспирации, остановился на трамвае.
— Слушаю? Продать? Купить? — спросил Меффа мужчина из‑за прилавка.
Небольшое помещение было забито разнообразнейшими товарами, адресованными, судя по их внешнему виду, явно посетителям из беднейших слоев.
Фаусон, вернее, синьор Дьябло заколебался. Неужто перед ним известный князь с Карпат, вершина вампиризма, страховидло немого кино и противников почетного донорства? Хозяин лавочки скорее напоминал обветшавшего Вечного Жида, нежели крупного вельможу из Трансильвании. Хотя, с другой стороны, лысый череп, уши летучей мыши, мелово‑белая кожа и глаза, сидящие так глубоко, что они напоминали огоньки в конце туннеля… Сам не зная почему, Мефф выговорил два слова, взятые из письма дяди:
— Шестью шесть!
— Шестьдесят шесть! — тут же выпалил продавец, полностью пренебрегая таблицей умножения. Одновременно его ушки летучей мыши беспокойно пошевелились. — Чего надо‑то? — с легкой хрипотцой спросил он. — Я уже на пенсии.
— Поговорим! — строго сказал наш дьявол, поражаясь собственной решительности.
— О чем? Все обязанности я выполняю как требуется, о профессиональных тайнах помалкиваю, налог в фонд Низа плачу, генеральную линию Низшего Круга выдерживаю, провокационного кровососания случайных граждан не произвожу…
— Надо поговорить, — повторил Мефф.
Князь вздохнул. Запер на ключ дверь, вывесил карточку: «Временно закрыто. Инфляция» и пригласил гостя в служебку, точнее говоря, в шкаф, который, к удивлению Фаусона, оказался лифтом. Однако они поехали не в пекло, а всего лишь в подвал, оборудованный и обставленный с большим вкусом в дакийском стиле периода императора Траяна.
— Беда бедой, но жить на приличном уровне следует, — пояснил хозяин. — Есть какие‑нибудь новые сплетни снизу?
— Я пришел не сплетничать, князь. Перед нами поставлена задача.
Дракула ощерился. Точнее, ощерил один клык, сильно разъеденный кариесом. Второй он утратил, надо думать, уже давно.
— Я не гожусь ни для каких заданий. Я пенсионер, эмигрант, больной человек, давно не практикующий. Как вы собираетесь меня использовать?
— В соответствии с квалификацией, — неопределенно ответил Мефф.
— Но это невозможно, совершенно невозможно! — воскликнул вампир‑пенсионер. — Я уже забыл, как это делается. В серьезном деле я был бы только помехой. Низ давно уж должен бы делать ставку на молодежь!
— Есть приказ.
— Я чту приказы. Я лояльный член общества, но могу представить медицинскую справку. Вот… — тут он показал на отсутствующий клык. — Инвалидность второй группы. Повторяю, сердцем я с вами, то есть с нами, но я, ей бо… тьфу ты, ей черту, не знаю, чем могу быть полезен.
— Однако приказ…
— Я уже далеко не призывного возраста. Я — заслуженны ч ветеран секции страха, трижды отмеченный черным копытом, один раз даже с большой лентой. И вообще, видно там скверно с кадрами, коли вы обращаетесь ко мне, — голос князя, хоть и подрагивающий старческими тонами, с минуты на минуту становился все увереннее, вероятно, он оценил юного посланника и решил, что справится с ним. Вдруг он застриг ухом.
— Простите, что‑то там творится наверху, надо заглянуть в магазин. Такие времена, что в любой момент что‑нибудь может случиться.
Воспользовавшись минутой одиночества, Мефф решил испробовать рецепт дядюшки. На полу лежал невероятно грязный и выпачканный, вероятно, кровью носовой платок с золотой монограммой «Д». Он вынул листок бумаги. Сажей он запасся еще утром. На то, чтобы написать одно слово, ему понадобилось несколько секунд, затем он начал вертеться на левой пятке. Когда кончил, в голове немножко кружилось, но под надписью «АЛУКАРД» появилась, словно отпечатанная на машинке, фраза: «Спроси его о четырех девушках». Ничего больше.
Вернулся старый вампир. Действительно, на него жалко было смотреть. Он прихрамывал на правую ногу и все конечности у него тряслись от старости.
— Какой‑то тип рвался в магазин, словно не видел объявления, — сказал он.
— Вернемся к делу, — сухо прозвучал голос Мефистофеля XIII.
— Весьма сожалею, но ни о каком деле не может быть и речи. Удивляюсь, как Низ, информированный о моем теперешнем состоянии, вообще обращается ко мне, к тому же, как вижу, через функционера низшего ранга. Мне кажется…
— Ничего вам не кажется, Дракула, мы прекрасно знаем, что о вас думать, — Фаусон снова удивился собственным словам, которых вовсе не собирался произносить. — Лучше припомните‑ка, что вы имеете мне сказать о тех четырех девушках?
— Что? — бледная маска князя покрылась холодным потом.
— Четыре девушки! — посланец пекла был неумолим.
— Ну, да, значит, так, ядрена вошь, знаете, — Дракула неожиданно сник и потерял гонор. — Я у вас под колпаком.
— Угу, — усмехнулся Мефф, видя, что попал точно, хотя не знал, чем и во что. — Под колпаком и на крючке!
— Привычка, знаете ли, привычка! — неожиданно заканючил вампир. — Я знаю, что в десятом параграфе семнадцатого пункта инструкции написано: «Вампир на заслуженном отдыхе, не осуществляющий пугания либо кровопития в служебных, тактических, стратегических, научных или учебных (ненужное опустить) целях, не имеет права сосать вены и аорты для личных нужд…»
— Именно!
— Но, помилуйте‑с, привычка — вторая натура. Волка тянет в лес, вампира — к аорте, ведь человек не может так вот запросто перемениться, даже если он вампир. Неужто я должен был питаться только одной кашкой и раз в месяц брать талон на банку концентрата с кровью? Я, перед которым дрожала вся Молдова и Валахия, не говоря уж о Бессарабии!
— Четыре девушки, — грозно повторил Мефф, чтобы что‑нибудь сказать.
— Да, да, но это было вовсе не так, как вы думаете… Никакого недозволенного насилия, они добровольно, по велению сердца, по‑дружески… Вовсе не потому, что я их хозяин. Кроме того, они совершеннолетние. Уже! Они действительно это любят. Очень любят, Оля, Млада, Кати, Йованка!
Приподнялся пурпурный занавес, заслоняющий проход в соседние подземные помещения, и вошли две достаточно выцветшие девицы с изящными формами, поражающие бледностию лиц, и с шеями, довольно плотно прикрытыми платками.
— Где Оля и Йованка? — заволновался румынский аристократ.
— У Оли выходной, а Йованка пошла на лекцию, — сказала та, что повыше, с интересом поглядывая на Фаусона.
— У меня с мсье Делегатом несколько вопросов к вам, девочки, — сказал Дракула так тепло, что Мефф невольно расстегнул пиджак. — Скажите, что вы любите больше всего?
— Вас, князь, — ответили девушки и анемично улыбнулись. Бледно.
— А как с кровопусканием?
Та, что пониже, слегка зарумянилась, а вторая сказала:
— Мы в порядке уважения. Кроме того, врач прописал нам… У меня лично повышенное давление.
— Как видите, я выполняю самое большее роль медицинской пиявки, — сладенько произнес вампир, от возбуждения забыв о хромоте и дрожи в конечностях.
«Не дам тебе отлынивать», — подумал Мефф, чувствуя в этой сладости не естественный сахар, а синтетический сахарин.
— Словам девушек вы можете верить. Они из самых что ни на есть элитных семей в своих странах. Можно сказать, самые высокородные гастарбайтерки  в городе Фрейда и Штрауса. Впрочем, пользоваться услугами других я попросту не смог бы.
— Это почему же? — спросил посланник, одновременно раздумывая, не освободилась ли бы от своей бледности Кати, проведя с ним недельку на Майорке.
— Желудок, — пояснил вампир. — Когда ты юн, то можешь сосать что попало, а теперь вот приходится жить исключительно на голубой. Правда, девчата?
Те как по команде подняли вверх руки с характерными для вымирающего класса голубыми жилками.
— Вот вам и вся правда! Тут вы злоупотребления не обнаружите.
— Инструкция остается инструкцией, параграф 17, пункт 10. Это надо будет выяснить Внизу…
Дракула съежился, скрипнул одним клыком, с великим сожалением окинул взглядом тихое гнездышко в дакийском стиле эпохи Траяна, с особой тоской посмотрел на аристократок крови и вздохнул:
— Так точно!
Волна удовлетворения перелилась через волноломы самосознания Меффа. Первый из великолепной пятерки был взят! Осталось, во‑первых, уточнить технические детали, в том числе пароль, услышав который Дракула явится в соответствующее время в соответствующее же место, а, во‑вторых, несколько разочков мигнуть, дав понять Кати, в каком отеле, на какой улице и в котором номере остановился Агент Нижайшего Круга, К счастью, девушка прекрасно понимала азбуку Морзе. До отлета у Меффа еще было целых три часа с четвертью.

VI

Тяжелая туча в форме атомного гриба висела над влажной и душной сельвой. С террасы одинокой виллы, точнее, бункера, помещенного на склоне холма в том месте, где джунгли постепенно переходят в редкий лес, а затем перерождаются в кустисто‑каменистую степь, именуемую на севере «llanos», а на юге «campas», был виден однообразный затуманенный ковер зелени.
Из глубины леса долетал ритмичный гул. Дон Карл ос не любил этого звука, он его раздражал, волновал, а ведь в наэлектризованной атмосфере и без того не было недостатка в грозообразующих элементах. Грохот. И тишина. Снова грохот. Еще несколько дней, и нитка одного из ответвлений Андской магистрали доберется до его резиденции. Дон Карл ос с сожалением подумал о тех временах, когда до ближайшей почты надо было добираться две недели на лошадях по горам, с риском для жизни спускаться по Рио‑Карнерро, реке, полной водоворотов, пираний и кайманов.
Подул ветер. На сей раз он шел со стороны возвышенностей, неся дурман гари. Одинокий обитатель дома не любил этого запаха, так же, как нервировали его туземные сувениры — уменьшенные головки обезьян, продаваемые в качестве голов миссионеров, или портмоне из кожи тапира, выдаваемой за человечью.
Вошел чернокожий Мигель.
— Хайль! — обратился он к Карлосу, выкидывая вверх правую руку. Хозяин небрежно ответил. Он не любил своего слугу, однако, поскольку получил его с прекрасными рекомендациями Центра, предпочитал не задираться с Организацией, которая, правду говоря, несмотря на усилия авторов сенсационных романов, была сейчас скорее обществом взаимного обожания склеротических табетиков , нежели серьезным всемирным гангстерским синдикатом, но уж лучше…
— Пришла почта, — сказал негр, в котором, правда, не было и тысячной доли арийских генов, но Организация присвоила ему почетное членство в НСДАП (в эмиграции), учитывая высокий уровень антисемитского сознания. Впрочем, кадры были настолько мизерны, что Организация не брезговала неофитами любого цвета кожи и убеждений, за исключением красных.
— Покажи!
Старческими руками, которые количеством печеночных пятен напоминали лапы ягуара, он разорвал конверт. Депеша! Без шифра! Ах, этот неисправимый Мартин!
«Какой‑то тип по имени Дьябло вынюхивает тебя. Вчера прилетел из Вены. Был в клубе. Знает некоторые адреса. Насколько нам известно, не связан ни с Интерполом, ни с одной из комиссий, копающихся в делах Райха. Итальянец из Палермо, около пятидесяти лет. В списках не числится, может сыщик‑любитель? У тебя есть какие‑нибудь пожелания?»
«Дьябло, Дьябло» — старик задумался. Фамилия ему ни о чем не говорила. Вообще, он знал не так уж много макаронников. На фронте в Ливии был недолго, республику Сало  навестил лишь проездом. Он попробовал вспомнить, как звали того итальянского врача, который восполнял убыль его тела в пятьдесят третьем, но нет, тот сейчас был много старше…
— Ответ будет? — спросил Мигель.
— Подумаю, — ответил патрон. Вдруг по его телу прошла дрожь. Уже несколько дней он чувствовал себя отвратно, болели все швы. К тому же еще эта буря. Гром накатился со стороны перевала Гуанако. В свете молний он увидел в зеркале собственное лицо, которое с юных лет вызывало страх у врагов и волнение у друзей. Лицо, сшитое, словно футбольный мяч, из различных кусочков кожи, несмотря на то, что более поздние операции разгладили примитивные швы девятнадцатого века.
— Пусть проверят, чего хочет этот нюхач, а при необходимости пусть ликвидируют. Я его не знаю, — он размашистыми шагами подошел к бару и налил себе сто граммов специально доставляемой из цивилизованных стран Смирновской водки. — Или лучше сначала пусть ликвидируют, а потом проверят! Мне нужен покой.
— Так точно, майн герр! — Мигель щелкнул босыми пятками и вышел.
Дон Карлос налил себе еще полстаканчика и сел за фортепиано. Последними удовольствиями, которые у него остались, были музыка и воспоминания. Начав играть, он обратил свой взор на картину, изображающую угрюмый готический замок, известный из бедекеров как «Замок Франкенштейн» (сейчас расположенный в пригородах Карл‑Маркс‑Штадта ).
Меффа ждала неожиданность. Готовый к такой жаре, как в Бангкоке, где выход из автомобиля напоминал прыжок в чан с теплой жидкостью, он столкнулся с умеренной температурой. Просто столица располагалась довольно высоко над уровнем моря, а небо покрывали тучи. Синьор Дьябло намеревался за два дня подловить следующие две фамилии из списка будущей команды. После Франкенштейна, в другом небольшом государстве он рассчитывал поймать последнего из вурдалаков равнинных.
Вурдалаки, некогда чрезвычайно распространенные как на Среднеевропейской равнине, так и — в других разновидностях — на остальных континентах Старого Света, вымерли, похоже, назло цивилизации. Причиной было, трудно поверить, бешенство. Когда сыворотка Пас‑тера положила конец гегемонии вируса среди собак и людей, он принялся активно искать себе пристанище в мире диких животных. Первые признаки водобоязни у оборотней были отмечены в половине XIX века. Предрассудки, распространенные среди этих бестий, не позволяли им делать себе прививки (антинкъекционная догма была у них столь же сильна, как запрет переливания крови у последователей Иеговы). Одновременно вурдалачий мир в начале нашего века подвергся своеобразному разделу, а именно, распался на две борющиеся между собой фракции, одна из которых считала, что вурдалаки принадлежат миру животных, вторая же утверждала, что это все‑таки люди, в связи с чем проповедовала ассимиляцию. Юное поколение оборотней, поддавшись притяжению человекомании, срочно брило чресла, переделывало метрики, ища занятий в таких профессиях, как полиция, органы юстиции и профессиональная армия. Результаты изменения жизненного уклада были трагическими — неврозы, самоубийства. Неовурдалаки, как о том говорят абсолютно секретные данные Пентагона, были в огромном большинстве среди павших в обеих мировых войнах. Но уже в шестидесятых годах в компании по отторжению Катанги от Конго участвовало всего два вурдалака. В конце концов их сочли вымершим видом.
Прозвериная фракция вымерла еще раньше. Уцелела небольшая группа метисов, потомков колонистов, прибывших в Новый Свет в период усилившейся охоты на ведьм в XVII веке. Они явились результатом скрещивания с туземными индейскими оборотнями, некогда весьма распространенными. Еще в наше время отмечена история индианки, являвшейся в образе койота кормить своих детей. Однако и они, уничтожаемые не хуже сиу и апашей, со временем исчезли или уступили место шарлатанам, присваивающим себе звание вурдалаков и занимающихся культами, экспортированными из Черной Африки, которые, однако, не имели ничего общего с Международными службами Низа.
Джордж X. Сотер в своем фундаментальном труде «Werewolves & welfare State»  показал невозможность существования оборотней на высших и последующих стадиях развитого капитализма. Однако он не исключал возможности сохранения этих бестий в странах Третьего Мира, что вызвало резкую отповедь со стороны академика Д. П. Зайцева в работе «О некоторых аспектах так называемого вурдалакства и его мнимых исследователях».
Иное утверждение можно найти в работе французского антрополога Жоржа Лоринье, который в результате поисков следов последних оборотней в Латинской Америке опубликовал в «Sources Cabalistiques»  эссе под названием «Pourquoi khaki?»  В своей работе он доказал, что последнее из чудовищ сохранилось в районе Амазонки благодаря мимикрии, то есть умелой цветовой приспособляемости к фону. Таким образом, он дал ответ, почему оборотни имеют цвет хаки.
В соответствии с приложением к «Who is Who?», последний вурдалак по имени Кайтек находился в небольшой Республике Кортезии, в которую, правда, туристические поездки последнее время затруднены. Однако Мефф считал, что умение проникать сквозь стены может оказаться небесполезным и при пересечении границ.
Дело шло к обеду. Такси с болтливым водителем отвезло Меффа к охотничьему клубу имени Симона Боливара, однако вывеска, как гласили сплетни, была только ширмой «Казино Ветеранов им. Хорста Весселя». Фаусон, представившись поклонником из предварительно придуманного Общества Великой Италии «Джовинецца» , был принят любезно, угощен слабеньким вином, которое здесь именовалось баварским пивом, и одарен фирменной тирольской шляпой. Однако никакой информации не получил. Бармен утверждал, что никогда не слышал фамилии Франкенштейн и вообще, у него слабая память, зато пытался достаточно бездарно выведать, зачем «синьор Фаркензон» нужен итальянскому другу.
Фаусон как бы мимоходом бросил «шестью шесть», но услышав в ответ «тридцать шесть», понял, что послал пулю в молоко.
Он вышел на улицу, полную туземцев, колористическая палитра которых, а одновременно невозможность установить принадлежность к какой‑либо определенной расе заставляли думать, что многие годы тому назад кто‑то кинул здешнее общество в миксер, спаренный с калейдоскопом. Одних только туземок шоколадного цвета Мефф насчитал оттенков пять.
«Интересно, каковы они на вкус?» — внутренне облизываясь, подумал он.
В принципе, банк его идей был почти исчерпан. Поиски в адресных и телефонных книгах ничего не дали. Единственная надежда была на то, что послезавтрашнее письмо дядюшки снимет, как это было уже раньше, все проблемы. Размышляя, Мефф даже не заметил как удалился от центра и оказался в пригороде из рода тех убогих, где холмы вместо пышных вилл плотно окружены развалюхами, именуемыми в одних странах «ranchitos», а в других «hasiendas». Возведенные буквально одна на одной из неоштукатуренного кирпича и промышленных отходов они походили на муравейник или же пористую силосную кучу, таящую в себе демографическую бомбу. С большим запозданием он заметил, что его окружает сгущающаяся толпа детей, прибывающих неведомо откуда и предлагающих самые разнообразные предметы — от сувениров и наркотиков до юной красивой сестры. Вначале Мефф пробовал отмолчаться, потом отогнать их, но результатом было лишь то, что верещащая орава сгрудилась вокруг него еще плотнее. Глупое положение. Самые смелые начали тянуть его за брюки, а выглядывающие из окружающих хибар старшие явно не спешили вмешиваться. Фаусон подумал было о нечистом пламени. Увы, аэрозоль остался в саквояже, а тот — в камере хранения, ни одно из кабалистических заклинаний не приходило ему в голову, а в левитации он не был мастаком. Он уже собирался кинуть в воздух немного мелочи, надеясь, что это ослабит ребячье кольцо, когда, воя клаксоном и пища покрышками, рядом затормозила ободранная колымага, управляемая юным метисом. Несколько слов, из которых Мефф распознал лишь «Carramba», сделали свое дело. Спустя минуту Фаусон уже сидел в кабине.
— Синьор Дьябло? — кратко спросил избавитель и, получив подтверждение, рванул вперед так резко, словно за ним гнались все демоны мира. Машина мчалась в сторону, противоположную центру, и спустя четверть часа Фаусона перестало радовать такое развитие событий.
Водитель колымаги оказался, пожалуй, самым неразговорчивым человеком Южной Америки, на все вопросы Меффа, задаваемые на известных и неизвестных языках, он отвечал улыбкой и кратким: «Si, si!»  Только раз, когда все больше нервничающий Фаусон бросил вопросительно:
— Amigo? 
Тот ответил:
— Amigo, naturalmente. 
Другие попытки завязать диалог как на общественных началах, так и за вознаграждение закончились ничем, только черты лица метиса с каждым километром становились менее дружественными. А ехали они долго по все ухудшающимся дорогам в глубь душной и влажной местности. Наконец машина остановилась там, где дорогу перегораживала вспухшая река без моста. Фаусон хотел дернуть за ручку дверцы, но, во‑первых, ручки не оказалось, а во‑вторых, метис издал короткий звук:
— Nо! 
Кобура, оттопыривающая рубашку, и большое мачете, лежащее по левую сторону от водителя, явно не благоприятствовали силовому решению проблемы.
Мефф с горечью подумал, что даже для начинающего сатаны он слишком уж позволяет с собой вольничать, и опять посетовал на решение дяди, кинувшего его, словно слепого котенка, в просторные воды метафизики.
— Что я должен делать? — сказал он полу про себя, полу в пространство.
— Ждать! — последовал ответ по‑английски. Поэтому он ждал, вслушиваясь в непрекращающееся пение цикад, напоминающее своим монотонным звуком стон жести на ветру, овеваемый удивительными запахами тропической ночи и выхлопными газами двигателя.
Около двух часов ночи Мефф совсем уже решил, что не годится быть гражданином Третьего Мира, жизнь которого в основном состоит из ожидания то доставки товара, то очередной смены правительства, то лучшего будущего, когда же он однако, вздумал пошевелиться, снова раздалось предостерегающее:
— No!
Он пытался обосновывать необходимость выйти физиологическими потребностями, но метис, даже не приподняв век, указал рукой на окно. Какое унизительное предложение для представителя постиндустриальной цивилизации! Фаусон (excusez le mot)  отлил, что однако, принесло ему лишь незначительное облегчение. Он уже стал подумывать, не воспользоваться ли способностью к проникновению. Увы, сиденье было обтянуто дерматином, у двери было пластиковое покрытие, да и стекло тоже выглядело неестественно. Он не хотел рисковать и калечиться. Правда, можно было попытаться загипнотизировать водителя, но он не знал, как это делается. Наконец ненадолго вздремнул. Сон был скверный, душный, как ночь, и из него не запомнилось ничего. Меффа разбудило какое‑то ворчанье, спустя секунду стало ясно, что это вертолет. Он медленно выбирался из полусна, когда окончательно его вернул к реальности рывок за плечо и громкий голос, кричащий нечто вроде:
— Alle raus! Schneller! 
Мефф открыл глаза и одурел. Над ним склонялся скелет в мундире или, деликатнее говоря, тощий, как смерть, старик со знаками различия штурмбанфюрера. Его охраняли две фигуры в касках, с направленными на посланца автоматами, а рядом рвалась в бой огромная азиатская овчарка.
«Фильм продукции ГДР», — пронеслось у Меффа в голове. Однако это был не фильм. Метис пинком помог ему выбраться из кабины, удар кожаной перчаткой офицера выпрямил его и толкнул к тропинке, ведущей в сторону. Проходя мимо солдат, он отметил, что на них были только каски и набедренные повязки, вся остальная часть мундира, включая тапочки, были искусной татуировкой на теле.
«Я искал Франкенштейна, а похоже Франкенштейн отыскал меня… Ну, что ж, недурно. Только к чему вся эта инсценировка? Или так забавляются старики на склоне лет?»
Далеко они не ушли. На полянке, словно выскобленной в ковре джунглей, их ожидали еще двое местных статистов с факелами и большая прямоугольная яма в земле. Очередная шуточка?
Метис пихнул Меффа на край ямы так, что тот с величайшим трудом удержал равновесие. Двое татуированных подняли пистолеты‑автоматы.
— Что за шуточки! — крикнул Мефф. — Я ищу барона Франкенштейна! Я гражданин Соединенных Штатов!
Его не слушали. Офицер отдал неприятно прозвучавшую команду. Фаусон попытался провалиться сквозь землю, но был слишком возбужден, чтобы правильно выговорить заклинание.
«Сейчас я узнаю, существует ли ад на самом деле», — пронеслось у него в парализованном ужасом мозгу. Две короткие очереди. Засвистели пули, немилосердно изрешечивая лианы и вьюны.
«Даже совсем не больно», — подумал Мефф.
Офицер выругался. Растяпы! Промахнуться с трех метров! Он выхватил из кобуры пистолет, подбежал к жертве и выпалил Меффу прямо в грудь, не задумываясь над тем, что при таком калибре кровь может испачкать его свежевытащенный из нафталина мундир. Выпалил и одубел. Пуля, не дойдя до сорочки пойманного макаронника, резко свернула вбок, ранив волкодава, который с воем умчался в лес.
— Mein Gott!  — поразился отживающий свой век эсэсовец и уже готов был отдать приказ подчиненным, чтобы те забили странного чужеземца прикладами, когда появился новый призрак, до тех пор остававшийся в тени.
— Halt!  — скомандовал он кратко и быстро подбежал к несостоявшемуся покойнику.
— Шестью шесть, — пробормотал полуживой Мефф и свалился в яму.
— Шестьдесят шесть! — радостно воскликнул субъект, которого мы уже знаем как Карлоса, и прыгнул следом. — Сколько лет я ждал, когда же наконец Низ вспомнит о моем существовании. Есть интересная работа?
Очередное письмо дядюшки побивало все рекорды лаконичности и напрасно было бы искать в нем инструкций либо обширных информации.

«Так держать!» 

Мефф прочитал записку полулежа на солдатских нарах в гостиной дачи Франкенштейна, обставленной в стиле позднего Вердена или раннего Сталинграда. Светильники из снарядных гильз, пол из броневых плит, иллюминаторы от подлодки, а вместо стенных панелей — окопные бревна, правда, из редких пород деревьев и вдобавок покрытые политурой.
— Как чувствуем себя, маэстро? — допытывался обеспокоенный хозяин, держа в руке неотъемлемый стакан «Смирновской», прошу простить, но мы приняли вас за шпика какой‑нибудь частной комиссии по изучению мнимых преступлений… А Мартин даже считал, что вы можете быть агентом израильской разведки. Простите великодушно. После похищения Эйхмана некоторых просто замучил комплекс преследования. Но, э… — он налил стопочку Фаусону, — Prosit, Herr Diablo. 
— Prosit, Herr Frankenstein! 
— Вот уж не думал, что Центр вспомнит обо мне на старости лет. Честно говоря, направить меня, потомка одного из древнейших родов, на службу к этому австрийскому парвеню — идея не из лучших. За сутки до Ночи длинных ножей я лично пытался дозвониться до Люцифера и убедить его, что ничего хорошего для нас из их затеи не выйдет. Это были психи, не то что мы, порядочные, тяжко работающие функционеры Зла. Не правда ли? — не ожидая ответа, он продолжал: Не спорю, иногда их посещали удачные мысли, но их доктринерство, неумеренность, наконец, неумение проигрывать! Ну и кошмарное зазнайство. Знаете ли вы, что их главный мазила вначале с удовольствием пользовался нашими услугами, потом стал игнорировать указания связных и под конец перестал даже верить в Ад! Чудовищно! Простите, мы тут болтаем, а вы еще не отведали горячего.
В тот же момент раскрылась дверь и вошел Мигель. Пододвинул к нарам Фаусона столик, укрепленный на лафете, накрыл его салфеткой из парашютного шелка, изящно промереженного очередями из ручного пулемета. Из‑под серебристой чаши каски извлек тарелку дымящегося мяса с тошнотворно‑приторным ароматом.
— Что за блюдо? — поинтересовался Фаусон.
— Обезьяна, но вкус, как у человечинки, — похвалил барон. — Сам я не ем, но надобно верить гурманам.
Мефф почувствовал, как маленький язычок, обычно висящий над глоткой, с отвращением скрылся где‑то в Евстахиевой трубе. Он даже не поморщился, чтобы не обидеть хозяина, а просто наложил себе солидную порцию салата.
— Сразу видно знатока, — обрадовался Франкенштейн. — Крабов‑трупоедов мне доставляют для салата с самых элитных пляжей Бразилии. На десерт я бы предложил яйца колибри и паука‑птицееда всырую.
Неведомо, как бы крупный специалист по рекламе пережил этот обед, если б не то, что разговорившийся хозяин не замечал, куда исчезают предлагаемые блюда. А исчезали они в карманах гостя; Барон разворачивал перед Меффом фрески своих давнишних деяний, пересыпая их нареканиями на однообразное существование здесь, в Южной Америке, где туземцы вместо того, чтобы слушать Вагнера, отплясывают на улицах самбы, ламбады и кариоки. То и дело он усиленно допытывался о своем задании. Его интересовало, что является цель операции и в чем будет состоять его участие. Лично он может пойти на передовую линию, хотя, правду говоря, он гораздо сильнее по части резервов.
Однако Мефф не поддался на расспросы — впрочем, как известно, он и сам не знал, что к чему. Барон все узнает в свое время. Дело чрезвычайно серьезное, не позже чем через несколько дней будет дан условный сигнал, который передадут средства массовой информации всего мира. Это определит начало установления контакта. Тут Посланец некоторое время сыпал подробностями. Под конец трапезы он принял от хозяина, как положено, присягу в верности, запил мутной жидкостью, происхождения которой предпочитал не уточнять, после чего задал вопрос, имеет ли Организация какое‑то влияние на Республику Кортезию. Ненадолго наступила тишина.
— Вы, mein liber Herr , собираетесь отправиться в Кортезию? — прошептал Франкенштейн.
— Надо. А чему вы так удивлены?
— Кортезия, mein liber Herr, это место, в котором даже дьявол будет чувствовать себя неуютно!

VII

С высоты птичьего полета, если б какая‑нибудь пичуга решилась нарушить воздушное пространство Кортезии, республика напоминает трапецию, откуда и пошло название, данное ей в XIX веке французским пиратом Полем Ледонтье — «Сан‑Трапез», которое до сих пор удерживается на картах некоторых консервативных географов. С одной стороны ее омывает усеянное рифами море, с другой — обрамляет неприступная гряда вулканов во главе с горой св. Троицы, переименованной позже в пик Кортеса, с остальных двух сторон тянутся болота и озера. От них прилегающие провинции получили названия «Mosquitos» и «Aligatores». Так что достаточно быть среднеразвитым студентом геополитики, дабы понять, насколько это труднодоступный район, тем более, что сильный собственный воздушный флот и международная ситуация защищают страну от нападения сверху.
Единственный проход в эту страну‑бункер образует залив, названный самим Колумбом «Dios Gracias» , что было не столько выражением благодарности Всевышнему, сколько, пожалуй, констатацией того, что в таком опасном районе может появиться нечто столь спокойное и красочное.
Над бирюзовым заливом раскинулся Пунта Либертад, ранее — Сьюдад Мортес, именуемый не столь жемчужиной, сколь тигриным глазом южных морей. Упоминавшийся выше Христофор Колумб открыл злосчастный кусок суши первого апреля во время одного из своих последних плаваний и намеревался даже дать ему название «Prima Aprilis», но первые же контакты с воинственными туземцами заставили его отказаться от своего намерения. Часть экипажа, оставленная в Сьюдад Мортес, была выбита до последнего человека и съедена, прежде чем свершился следующий визит испанцев. Впрочем, учитывая густую сеть рифов, окружающих побережье, подобные приключения случались со многими потерпевшими катастрофу завоевателями систематически в течение двух следующих столетий. Земля здесь не была богата золотом, так что не привлекала ни конкистадоров, ни искателей приключений. Ее время от времени навещали корсары, пираты и флибустьеры. Сир Фрэнсис Дрейк вел в устье бухты «Dios Gracias» бой с тремя испанскими талионами, а Морган даже продал испанскую княгиню местному кацику, который, вероятно, в связи с отсутствием описания по обслуживанию, съел ее незамедлительно вместо того, чтобы черпать удовольствия иного рода. Здесь добавим, что по данным статистики отцов иезуитов и доминиканцев по количеству съедаемых в год миссионеров Трапезия побивала все рекорды, опережая Меланезию и Черную Африку. В кругах Бронзовых Врат  даже ходил анекдот, что‑де, священник, собирающийся нести слово божие в несчастную страну, должен перед отплытием поселиться и поперчиться, дабы сэкономить время местным поварам. Однако в половине XVIII века кто‑то из бюрократов вице‑королевства Новой Испании вспомнил о болотах Трапезии. Возрастал спрос на сахарный тростник.
Мушкеты Алонсо де Ибальдио и пищали, стоящих у берегов бухты «Dios Gracias» «Санты Клары» и «Санты Тересы», выбили из туземных голов все мысли о независимости. Самих туземцев перебили за следующую четверть столетия, доставив на их место «эбеновую» рабочую силу. Болота превратили в плантации, на террасах древних храмов воздвигли позднебарочные церкви.
Ввиду недостатка времени мы оставляем в стороне историю девятнадцатого и начала двадцатого столетий. Отделившись от испанцев в ходе всеамериканской революции и после провала концепции федерации, малюсенькое государство пережило шестьдесят семь государственных переворотов и шестьдесят восемь президентов (шестьдесят восьмой скончался без посторонней помощи только потому, что его хватил удар во время церемонии принятия присяги, прежде чем кто‑либо из покушающихся успел сориентироваться в наличии новой цели для стрельбы). Со временем покушения становились все драматичнее, особенно когда в Трапезии стали добывать каучук, обнаружили бокситы, серебро и нефть.
В тридцатые годы основное влияние в стране перешло к семейству Гонзалесов, богатых плантаторов с Юга. Но и эта династия не принесла вожделенного мира республике, где смерть от старости была величайшей редкостью, а количество казненных трапезийцев конкурировало с количеством погибших в братоубийственных стычках. Три очередных президента, из которых первый — Алонсо, был националистом, впрочем, его свергла Национальная Гвардия, второй — Марио, фашистом, что не помешало ему в 1945 году объявить войну государствам «Оси», третий — Педро, консервативным либералом (он запретил пытки и публичные казни, удовольствовавшись повешением наказуемого в присутствии лишь близких родственников), властвовали в сумме двадцать лет. Некоторые трапезианцы считали такую продолжительность событием необъяснимым, равным, пожалуй, только повторному явлению Пернатого Змея.
Педро был самым прытким из всей родни, он даже окончил элитарную школу профессиональных унтер‑офицеров в близлежащей Этании, республике, главенствующей в тамошних регионах. Царствование, иначе трудно назвать правление президента Педро Гонзалеса, несомненно, наиболее выпукло проявило синдром Трапезии. Педро вступил в президентство после того, как собственноручно прирезал брата и расстрелял весь Тайный Совет, за исключением министра полиции, соавтора заговора, который погиб лишь через год, уже будучи вице‑президентом, при катастрофе спортивного самолетика. Гонзалес, понимая не абсолютную легальность своей власти, стремился сохранить максимум видимости демократии. Он призвал этанских советников, открыл университет и запретил смертную казнь за проезд зайцем в трамваях, создал три партии: либерально‑консервативную, социально‑сдерживающую и тотально‑демократическую. Почетным председателем всех трех был он сам. Он даже организовал выборы, которые, как показал подсчет бюллетеней, выиграл, набрав сто восемьдесят и две десятых процента всех поданных голосов.
Результаты столь радикальных перемен не замедлили сказаться. У людей, привыкших к тому, что рот можно раскрывать только у зубного врача, возник сумбур в голове. Первым бунтарем стал поэт Монтинес, сын торговки предметами религиозного культа и сотрудника полиции, изнасиловавшего ее во время допроса, имевшего целью выяснить, почему Христос на продаваемых ею иконках имеет явно антигосударственное выражение лица? Монтинес входил в ту немногочисленную группу людей, которым дали возможность три месяца обучаться за границей. Однако он отплатил своим добродеям черной неблагодарностью: не только отказался написать цикл Сонетов «Когда я мыслю о нашем Законодателе», но накарябал и прочел публично (в семейном кругу, однако, все же!..) пасквиль под названием «Три глотка свободы», воспевающий прелести Парижа, Лондона и Рима, которые он посетил в порядке творческой стипендии. В ту же ночь три доноса (слушателей импровизированного авторского вечера было четверо, но дядюшка Хорхе не умел писать) легли на стол районного комиссара полиции. Намек был виден невооруженным глазом. Монтинеса арестовали. Но вместо того, чтобы расстрелять, четвертовать или хотя бы в порядке чрезвычайной милости отправить пожизненно в каменоломни имени святого Хосе Работяги ему по непонятному капризу el Presidente выдали паспорт, дали лодку и приказали сматываться.
Пример оказался заразительным. Каждый день стали появляться молодые поэты, художники, да что там — инженеры, провозглашавшие идеи, мягко говоря, анархистские в надежде на то, что и им достанется своя лодка.
Гонзалес разобрался в «ляпе» только тогда, когда стало не хватать плавсредств. Он незамедлительно спустил с цепи трех вице‑министров полиции, и кровь снова потекла по канализационным каналам в синие глубины бухты «Dios Gracias». Перебили значительную часть молодой интеллигенции, раздавили дорожными катками демонстрацию разгоряченных студентов университета имени Законодателя, и все указывало на то, что наконец‑то воцарится мир, порядок, покой, но тут заговорило общественное мнение сопредельной Этании.
«Это кому же мы выделяем помощь и кредиты?» — гавкали многотиражные газеты. Толпы сожгли консульство Трапезии, закидали яйцами фольклорный коллектив, совершающий турне (кстати, из всего коллектива в страну вернулись только дирижер и шофер), пытались даже освистать представителя республики в Организации Объединенных Наций.
Обеспокоенный задержанием кредитов Гонзалес сместил трех вице‑министров, создал новое правительство, в котором оказался даже один профессор (латыни), а Монтинесу присудил Государственную премию. Поэт предпочел за ней не приезжать. Впрочем, спустя два года его нашли с оперенной стрелой в спине на собственной вилле в Беверли Хиллс. Президент также наложил запрет на аресты за отказ слушать правительственное радио. Рабочим, протрубившим на предприятии двадцать лет, разрешил по их желанию менять место работы, крестьянам снизил налог с девяноста до восьмидесяти процентов и даже позволил свершать обряды погребения жертв репрессий.
С тех пор каждые два‑три года разражались пароксизмы террора, позже смягчаемого маслом цивилизации. Однако мы прекрасно знаем, куда ведет такая непоследовательность. Педро Гонзалеса собственными ляжками удавила его последняя любовница, как оказалось, содержанка возмутителя спокойствия в эмиграции. Недолгое безвластие, во время которого армия заняла президентский дворец и аэродром, а полиция и Национальная Гвардия — банк и порт, окончилось компромиссом благодаря вмешательству посла Этании. Новым президентом стал Эстебан Амарильо, тот самый несчастный профессор латыни, которого даже близкие называли «Недотепой». Он предложил постепенный переход к демократии, то есть выборы через десять лет и паспорта для всех — через двадцать. Но не успел.
В тот день, когда умер последний из Гонзалесов, учитель физкультуры из провинции «Aligatores», Хуан Бандальеро‑и‑Фуэго, закончил работу над тоненькой брошюркой, озаглавленной «Основы Кортезианизма». Бандальеро не блистал избытком интеллекта, однако обладал чувством практицизма, с малых лет умел произносить речи, а когда возникала нужда, то и бить по морде своих противников.
Основным тезисом его работы было:
«Эрнан Кортес проявил себя освободителем американских народов из‑под ига Монтесумы, принес прогресс, образование и Святую Веру. По сути дела, он был новым, истинным воплощением Пернатого Змея. Поэтому необходим Новый Кортес, который повергнет теперешних Монтесум с их кровавыми жертвоприношениями и несправедливостью. Он объединит народ в единый организм и сумеет так направить его, что падут поработители и наступит царствие благоденствия, отдохновения для континента».
В небольшом бандальеровском трактате уместилась уйма мистики чисел, поразительная смесь пифагорейства с кабалистикой майя, и все было достаточно мутно и неясно, чтобы не навлечь на автора огонь существенной критики. Учитель физкультуры щедро черпал из традиций, начиная с тольтеков и кончая иезуитским государством в Парагвае, предлагая невероятный коктейль теократии и популизма.
Поскольку «восхождение на престол» Амарильо совпало с очередной волной либерализации, брошюра учителя вышла в свет без особых трудностей. Впрочем, никто не принял ее всерьез. Как в стране, так и в эмигрантских кругах были в ходу теории, в которых в одну кучу ссыпали прогресс и инквизицию, бога Дождя и Иисуса Христа, а клан Жрецов Творческого Синкретизма провозглашался ведущим классом.
А ведь всегда найдется достаточно лицеистов и студентов, фантастов и энтузиастов, которые даже из хаотической смеси ухитряются выбрать что‑то для себя, тем более, когда ставкой оказывается ИЗМЕНЕНИЕ. Не имеет значения, какое. В районах, заселенных беднотой, призыв «Долой новых Монтесум» тоже встречал полное понимание, тем более, что мало кто знал точно, кто такие есть Монтесумы. А поскольку непоследовательные власти уже не вызывали ни страха, ни симпатии, постольку среди ткачей, рыбаков, рабочих с плантаций начали возникать кортезианские секты с самозванными жрецами и мрачными обрядами.
Одной июньской ночью группа рьяных заговорщиков во главе с Хуаном Бандальеро попыталась даже овладеть флагманским кораблем «Сан‑Себастьян», стоящим напротив президентского дворца. Однако несколько морских пехотинцев запросто управились с горсткой ниспровергателей, а Бандальеро сбежал на морской маяк (ныне — путь ежегодного марафонского заплыва имени Первосвященника). Был отдан приказ арестовать учителя. Однако он, воспользовавшись широко развитой коррупцией, подкупил лейтенанта портовой стражи и тот лично вывез его за границу.
Вероятно, никто б никогда о нем не услышал, если б не поведение президента Амарильо. Бедняга так начитался Цицерона и братьев Гракхов, что к проблеме реформ отнесся серьезно. Он допустил создание бесчисленных организаций, поговаривал о национализации некоторых отраслей промышленности, о наделении пеонов землей… Что хуже всего, Этания, до тех пор благосклонная к жестким правительствам, смотрела на начинания президента с удивительной благожелательностью.
Однажды февральским утром на вилле Марины Гонзалес встретились несколько латифундистов, промышленников и отставных генералов. Верховодила сама вдова. Выяснять ситуацию не было нужды, все знали, что в стране невесело. «Недотепа» Амарильо в результате последних назначений получил поддержку большинства офицерского корпуса и полиции. Более того, легализованные оппозиционные организации с движением имени Монтинеса во главе поддерживали его и готовы были ограничиться в требованиях, лишь бы не провоцировать реакцию. Что делать? Идти на переворот только силами военных моряков? А если не получится?
— Есть один способ, — сказала донна Марина, — нужен компромат на этого склеротика.
— А как его организовать? — отозвался король арахиса, — ведь это жо… пардон, задница, а не президент. Не пьет, не крадет, даже с собственной женой не спит…
— Надо принудить его к непопулярным действиям, чтобы он прекратил реформаторство, скомпрометировал себя в глазах Этании, и тогда достаточно будет маленького щелчка и он сам падет…
— Легко сказать, — вздохнул адмирал Квесада, — знаете ли вы, что он вообще намерен отменить смертную казнь?
— Значит, надо его заставить, — улыбнулась донна Марина и вытащила из ящика стола небольшой снимок. — Знаете, кто это?
— Пожалуй, тот психопат. «Новый Кортес», — рассмеялся архиграф бокситов. — Никто его не принимает всерьез, сейчас бедствует где‑то в Европе.
— А если небольшая валютная инъекция? Несколько посудин и какая‑нибудь высадочка на Низине Аллигаторов, малюсенькие волнения в городах… — шепнула вдова.
— Ах, вы наша Жанна д'Арк, — умилился адмирал, целуя ручку тучной креолке.
Спустя одиннадцать месяцев группа, насчитывающая сто двадцать три человека и столько же лошадей, под водительством Нового Кортеса высадилась на мысе Черепахи. После краткого перехода к ним присоединилась кортезианская группа с болот.
В гарнизоне Тортуги в тот день отмечали именины коменданта. Казармы были заняты без единого выстрела. По всей стране стихийно возникли запланированные беспорядки. К сожалению, Амарильо снова многих разочаровал. Вместо того, чтобы всеми силами кинуться на бунтарей, он приступил к идиотским переговорам. Самому Бандальеро было предложено кресло сенатора либо министра образования. Растерявшиеся заговорщики донны Марины решили не ждать. Морская пехота вошла в празднующий перемирие город. Говорят, Амарильо, видя безграничную жестокость, не выдержал и выбросился с балкона своей резиденции. Этой версии противоречат несколько пуль, извлеченных из тела бывшего президента.
Вести о событиях в столице дошли до провинции. Неожиданно рушащиеся надежды на изменения подействовали, как запал. Страна полыхала огнем. Бандальеро, немало изумленный и шокированный собственными успехами, ринулся на юг, а страна раскрывалась перед ним, как куртизанка перед любовником. Его армия росла.
Прагматические соображения велели ему не создавать единого народного ополчения. Наряду с массовой армией он сколачивал (охотнее всего из экс‑полицейских, грабителей и бандитов) жандармерию «Святой Веры».
Спустя две недели он стоял у стен Сьюдад Мортес (еще через неделю город был переименован в Пунта Либертад). Морские отряды капитулировали один за другим, а публичные казни вызывали в обществе чувство заслуженного удовлетворения.
Колеблющихся быстро переубедили священники и… жандармы. Донна Марина и ее клика сбежали вместе с этанийскими советниками. Правда, несколько мощных монополий на следующее утро пришли к выводу, что бизнес можно делать даже с первосвященником. Тогда‑то и сложили поговорку: «Лучше гибкая теократия, чем трухлявая демократия». Когда после двух дней боев капитулировал последний пункт сопротивления — аэродром, закончился целый этап истории. С того дня ни одно неконтролируемое сообщение уже не покинуло счастливой и отмеченной Провидением, как утверждали реформаторы, Благочестивой Республики Кортезии, ведомой неустрашимым учителем физкультуры, Отцом народа, Дядюшкой Отчизны и Тестем… (давайте кончать с родственными отношениями).
День за днем отмеряли колокола на башнях храмов, в которых дух святой был изображен в виде Кецалкоатля, день за днем неустанно трудились города и веси, организованные в Святые Общины Совместного Услужения.
Лозунг: «Работа — молитва — жертвенность» определял смысл существования, деталями занимались другие службы.
Ибо Новый Кортес реализовал Перемену через Синтез.
«Пожирая сердца Монтесум, мы приняли их в себя».
«Будущее — это Прошлое сегодня».
«Единая мысль, единая вера, единый Кортес».
«Уничтожай скорпионов, как еретиков».
«С верой и дисциплиной кортезианцы не сгинут!»
В этот‑то чудненький уголок отправился Агент Низа, синьор Маттео Дьябло, он же мистер Мефф Фаусон, в поиски последнего вурдалака.

VIII

Был единственный способ добраться до Кортезии. Во всяком случае, так утверждал барон Франкенштейн. Дежурный сатана решил последовать его совету. В тот же день, не рискуя вторично оказаться за столом гостеприимного товарища по оружию, он вернулся в столицу. Там направил свои стопы в посольство Республики Кортезии. Серое здание действительно окружали три линии колючей проволоки, стена и ров, но благодаря рекомендации (у Организации имелась рука в консульских кругах) signore Diablo уже в шестнадцать пятнадцать пожимал руку в кожаной перчатке, принадлежащую чрезвычайному и полномочному послу Республики.
Он представился боссом сардиновой промышленности, заинтересованным в развитии национального сардинства в водах бухты «Dios Gracias», готовым чуть ли не бескорыстно предоставить кредиты и развитую технологию, удовлетворившись скромным долевым участием в далеком будущем. Правда, Мефф знал, что в водах бухты, окруженной поселками прожорливых туземцев, нет не только сардин, но и медуз, однако надеялся, что посол не разбирается в подобных материях. И не ошибся. Физиономия дипломата просветлела, как луна после затмения, а объятия разверзлись. Все это сопровождалось восклицанием:
— Друг мой!
Дальнейшую часть беседы заняли разговоры о деталях. Синьор Дьябло утверждал, будто для реализации договоренности необходим его незамедлительный визит в Пунта Либертад, что посол вначале счел невозможным. Нормальный порядок рассмотрения вопроса о выдаче виз в обоснованных случаях занимает полгода и редко завершается успехом. Под давлением аргументов промышленника дипломат несколько смягчился, заговорил о двух неделях, а когда узнал, что сейнеры, поставляемые трестом «Sardine Corporation Ltd», будут иметь оборудование, позволяющее за пятнадцать минут превращать их в тральщики и миноносцы, растаял, как сосулька на весеннем солнце, и отправился переговорить с правительством. Переговоры затянулись и Фаусон успел осмотреть все картинки, обрисовывающие прелести Кортезии. Если ландшафты хотя бы наполовину соответствовали истине, то сад между Евфратом и Тигром, откуда некогда изгнали наших прародителей, по сравнению с отчизной Первосвященника должен был выглядеть как запущенный иорданский дворик.
Вернулся посол. Передал поздравления. Он разговаривал с самим Бандальеро, который оказался большим любителем сардин и тральщиков. Выезжать можно незамедлительно, ежели уважаемый гость подпишет обязательство соблюдать законы, действующие в Республике (то есть следовать указаниям хозяев, не раздражать чиновников и не подкармливать граждан), не станет ничего ввозить либо вывозить и заранее откажется от каких‑либо претензий. Мефф подписал. Следующее утро его уже застало в пути.
Самолет, курсирующий на линии Каракас — Пунта Либертад, напоминал экземпляр, умыкнутый из Музея Техники. Даже любитель мог бы распознать в нем незначительно переоборудованный бомбовоз времен второй мировой войны. Фаусон опасался как бы пол неожиданно не раздвинулся и он не вылетел бы вместо бомбы. К счастью, пол скорее развалился бы, нежели раскрылся. В кабине было немноголюдно. Зажиточный итальянец, какой‑то худой и бледный дипломат, возвращающийся из посольства с тоскливой физиономией коня, направленного на заклание, монашенка с движениями каратистки, да старичок‑пенсионер являли полный состав пассажиров. Кроме них еще была стюардесса весьма преклонного возраста. Посматривая в окно, Мефф мог наблюдать океан с редко разбросанными спичечными коробками танкеров и неправильной формы медальками островов. Позже увидел более крупные участки суши. Вдруг стало темно. На иллюминаторы надвинулись светонепроницаемые ширмы, а самолет пошел вниз. Неужто, собирался нырнуть в море?
— Военная тайна! — предупредительно пояснил старичок‑пенсионер, видя беспокойство полноватого итальянца.
Финишировали они, пожалуй, несколько энергичнее, чем следовало бы, но целыми, и через минуту снова стало светло. Аэропорт — все, что осталось от Эры Гонзалесов, использовался лишь в малой его части, остальное, не восстановленное еще после «Ночи Мачете», было покрыто зеленью и большими панно, изображающими Эрнана Кортеса, пожимающего руку Хуану Бандальеро. Оба были монументальны сверх меры, ужасно многоцветны и свежепокрашены. Каждого из прибывших взяли под руки по двое местных чиновников в фантастических сутаномундирах и каждая тройка направилась к своим дверям постройки.
«Какая забота о пассажирах!» — отметил Фаусон. Он как раз собирался как следует подумать, но в этот момент оказался между двумя подстриженными «под нулевку» метисами, которые достаточно решительно повели его к двери в глубине здания. Там у него выхватили саквояж и плащ, один из метисов принялся шебуршить по всем закоулкам тела и гардероба иностранца, второй смотрел на эту процедуру поразительно холодным для южанина взглядом. Мефф распрощался со своими любимыми часами, шариковой ручкой и сигаретницей.
— А это что?! — рявкнул вдруг «поисковик», держа в руке баллончик с адским пламенем.
— Это? Интимный дезодорант, — соврал на всякий случай Адский Посланник.
Метис раскрыл рот и нажал головку распылителя. Неосатана зажмурился, но вместо запаха серы и горелого мяса в воздухе распространился аромат фиалок.
— Недурно! — промямлил чиновник и собирался спрятать баллончик в карман, но тут дверь раскрылась и вошел офицер в сопровождении пожилого седовласого господина.
— Senor Diablo? — спросил офицер.
— Так точно.
— Вернуть шмотки и вон отсюда! — бросил прибывший подчиненным. Мефф не очень хорошо знал испанский, но жесты, сопровождающие высказывание, были вполне международными. Метис с сожалением отдал баллончик и часы. Об остальном как бы забыл.
— Я капитан Гомес, — щелкнул каблуками офицер, — сеньор президент поручил мне лично опекать вас.
Фаусон подал ему руку и повернулся к пожилому, некогда, видимо, высокопоставленному мужчине.
— Меня зовут брат Мануэль Хименес, — произнес тот на правильном английском. — Буду вашим гидом и переводчиком.
Гомес махнул рукой, что, по‑видимому, означало приглашение выйти, и двинулся первым. Некоторое время они шли по темному коридору, который вывел их на тесный дворик, заваленный посылками, ожидающими, вероятно, таможенного досмотра. Там стоял небольшой бронеавтомобиль, раскрашенный веселенькими пастельными полосками.
— Сначала поедем в отель, — пояснил Хименес, — господин президент, вероятнее всего, примет вас поздним вечером.
Они поехали. В машине не было окон, поэтому втиснутый между офицером и переводчиком Посланец Низа мог самое большее воображать себе трассу поездки.
Шикарный отель «Счастливый Пеон» вздымался на центральной аллее Пунта Либертад, носящей, естественно, имя Э. Кортеса. Это был один из последних подарков, полученных президентом Амарильо от концерна «Интерконтиненталь» взамен за соблюдение полутора десятков прав человека. Шеренги безупречно выряженных боев и кельнеров, бары, наполненные напитками высочайшего качества, прелестные лифтерши и горничные, автоматы, подающие по желанию и бесплатно требуемые предметы — все вместе оставляло невероятно приятное впечатление, если б не одна мелочь: в отеле не было видно ни одного обитателя.
Синьор Дьябло получил апартаменты с бассейном, правда, недействующим, но, как заверил на безупречном французском метрдотель, по желанию гостя бассейн будет незамедлительно наполнен. Фаусон пожелал, заказал обед в номер и отправился отдохнуть. Ленч оказался отличный, хоть и не походил на произведение местных гастрономов. И, действительно, после долгого копания в вазочке с мороженым в ней обнаружился клочок бумажной салфетки из парижского ресторана. Итак, завтрак был целиком доставлен из Франции. Официантка, миниатюрная благопристойная креолка, пожелала уважаемому гостю приятного аппетита, при этом с таким вожделением поглядывая на шоколадки и ломтики ветчины, что почти физически ощущалось, как ее слюнные железы разбухают до размеров грудей. Мефф заметил это и предложил угощаться. Она воспользовалась приглашением без лишних слов и тут же сжевала плитку шоколада вместе с фольгой. Развеселившийся гость, видя, какую радость он доставил и решив наплевать на обещание не подкармливать туземцев, предложил девушке забрать все, что ей особенно понравилось. Спустя мгновение все содержимое подноса скрылось в пучинах одежд креолки.
— Для детей, — пояснила она.
— Понимаю, у вас временные трудности со снабжением, — догадался Фаусон.
Глаза кортезианки снова сделались настороженными и холодными.
— У нас ни с чем не бывает временных трудностей, — бросила она и быстро вышла.
Мефф решил вздремнуть. Он пребывал словно в полусне, когда его чуткое ухо уловило странный топот за стенкой. Он встал и попробовал открыть дверь в зал с бассейном. Дверь была заперта. Он рискнул туда проникнуть, высунул голову сквозь стену (к счастью, традиционную) и остолбенел. Вокруг бассейна бегала толпа туземцев, приносящих в глиняных кувшинах воду, которую они быстро выливали в бассейн. Наш герой поскорее втянул голову и оглядел апартаменты. В первой комнате у стены стояло несколько автоматов. Он подошел к одному и требовательно произнес: «Жевательная резинка!» Что‑то заворчало и изнутри выскочила упаковка с Утенком Дональдом. Мефф не сказал больше ни слова, а энергично поднял крышку ящика. Предчувствие его не обмануло. Внутри скорчившись сидел абориген и с миной загнанной в угол крысы глядел на иноземца. Тот вздохнул и опустил крышку.
Потеряв всякую охоту спать, он подошел к окну. Отсюда раскинулся чудесный вид на обсаженную пальмами аллею, по обеим сторонам которой тянулись десятки отелей, торговых домов, кинотеатров, кабаре и банков. Внешне она не отличалась от улиц крупных городов на большинстве континентов. Недоставало только людей и машин, но это можно было объяснить временем сиесты. Величественный, вероятно железобетонный, Кортес стоял, задумавшийся и одинокий на своем постаменте, украшенном кокосами и головами ягуаров.
Фаусону захотелось прогуляться. Он вышел из комнаты. Уборщицы, суетившиеся в коридоре, вытянулись по струнке. Смуглая ангелица, дежурившая на этаже, затрепетала дежурными ресницами. Не доверяя лифту, он опустился по лестнице в холл. Увидев его, с кресла вскочил брат Хименес.
— Желаете осмотреть город? — догадался он. — Я к вашим услугам. У нас здесь есть несколько истинных жемчужин архитектуры… Например, кафедральный собор.
— Я хотел бы прогуляться один!
Тень беспокойства пробежала по лицу провожатого.
— Нет такого обычая, — неожиданно сказал капитан Гомес, возникая из‑за развернутой газеты. — Город велик, легко заблудиться, кроме того, мы взяли на себя за вас полную ответственность. Что будет, если какой‑нибудь недоразвитый скорпион, либо другая пакость появятся на пути Высокого Гостя?
— В проспекте я прочел, что кортезианизм ликвидировал опасных насекомых, изжил проституцию, наркоманию и неравенство, — улыбнулся Мефф.
— Береженого бог бережет! — пресек дискуссию офицер.
Пошли они вдвоем с Хименесом. Вообще‑то их, вероятно, было больше. Примерно до половины улицы, отставая на несколько метров, следовал мороженщик с тележкой, а на середине аллеи их «принял» киоск с газетами. Сие означало, что у Меффа, видимо, начались зрительные галлюцинации: всякий раз, когда он оборачивался, киоск стоял, намертво вросши в тротуар, однако постоянно в тридцати метрах за ними.
Хименес с невероятным воодушевлением рассказывал о кортезианском барокко, которое впитало в себя неисчислимое множество богатейших течений национальной культуры, распространялся о давней литературе, о народных обрядах, которые завтра будут показаны гостю, наконец, о достижениях президентства Бандальеро, который прагматизм Первосвященника умело объединяет с отеческим гуманизмом, любовью к поэзии и музыке, а также с прямо‑таки невероятным чувством юмора.
— В мире издаются журналы, осмеливающиеся помещать карикатуры на собственных государственных мужей. Мы пошли дальше. Наш сатирический журнал «Акупунктура» помещает исключительно  карикатуры Первосвященника.
В этот момент они проходили мимо торгового дома «Все для пеона», витрины которого прогибались под табличками с надписями «Новинка», «Сезонное снижение цен», «Распродажа». Фаусон вспомнил о потере сигаретницы и направился к входу.
— Простите, но если вы намерены наведаться в магазин, следовало уведомить нас об этом за день, — загородил дорогу Хименес.
— Это почему же?
— Местный обычай, имеющий истоком туземные магические обряды. Наше общество проявляет весьма сильную привязанность к традициям, а уважение, которым оно окружает иностранцев, тем более не позволяет обходить многовековые каноны. Впрочем, если вам требуется что‑либо, мы доставим прямо в отель.
Они пошли дальше. Еще несколько раз Фаусон пытался свернуть с трассы, но в ресторане как раз был обеденный перерыв, в кафе — отпуск, а в кино шел фильм, дублированный на местный язык, так что незачем было и входить.
— А может вы хотели бы побеседовать с простым гражданином нашего города? — спросил предупредительный чичероне.
— Охотно.
Совершенно случайно на пустынной до того улице вдруг появился ведущий ослика мужчина с каменным лицом старой индианки.
— Спросите, что его сюда привело, — сказал Агент Низа.
Хименес не успел рта открыть, как пеон сам заговорил на отменном оксфордском.
— Меня зовут Альберто Ибаньес, я крестьянин провинции Москитос. До Кортезианской Весны я был тупым безземельным, безграмотным мужиком, теперь я — последователь веры, осознающий свои задачи, права и обязанности. До Кортезианской Весны единственным моим достоянием были дети. Сейчас у меня есть осел и серьезная надежда приобрести через три года второго осла, взносы я уже сделал. По проблеме хлопка я уже достиг производительности в пять тысяч кальсон и нижних рубашек с гектара…
Мефф прервал поток его излияний и снова спросил, что привело его на столичную прогулку. Туземец поклонился и сказал:
— Меня зовут Альберто Ибаньес, я крестьянин провинции Москитос…
Следующий случайный собеседник, седовласый мулат под пятьдесят, обратился к гостю, не дождавшись вопроса:
— Меня зовут Роберто Мензурес, я работаю стрелочником на распределительной горке номер триста сорок два. Я родом из бедной крестьянской семьи, которая делила кокос на четыре части, а устриц и шампанского не знала даже по рассказам. Благодаря Первосвященнику мне удалось выйти в люди. К тому же несколько раз. Ибо как мы говорим в нашем узком железнодорожном кругу: «Кортезианизм — семафор, открывающий путь в светлое завтра, надо только уметь поднять руки».
Примерно каждые сто метров на этой удивительной аллее, у которой до того не было ни единого перекрестка, появлялись различные кортезиане: то передовая браковщица, то учитель начальной школы, то электромонтер с верфей. Вскоре Мефф пресытился искренними высказываниями и хотел сказать Хименесу, что уже выработал себе представление о повседневной жизни страны, когда заметил крадущегося вдоль стены юного негритенка с ранцем. Прежде чем провожатый успел запротестовать, Фаусон догнал паренька и махнул у него перед носом жевательной резинкой.
— Ты знаешь английский или французский.
— Меня зовут Филиппе Эрнандес, — незамедлительно заговорил мальчишка, — я ученик первого класса школы номер три тысячи шестьсот восемьдесят семь имени Святой Веры и Пернатого Змея. Мой отец был попрошайкой, а мать работала на панели. Благодаря Кортезианской Весне они поняли беспре… беспрес… бесперспективность прежней жизни. Сейчас мой папа работает государственным чиновником, а мама — медицинской сестрой…
У Меффа больше вопросов не было. Тем более, что они дошли до конца аллеи, завершающейся прелестным кованым ограждением, за которым в глубине размещался президентский дворец.
— Вы заметили, решетка объединена с элементами в форме сердечек, разве это не изумительно? — спросил Хименес. — Ну, пора возвращаться, я утомил вас прогулкой. А может, у вас есть еще какие‑нибудь пожелания?
— Мне хотелось бы вернуться другой дорогой.
— Экскурсионная трасса номер один предвидит возвращение только по другой стороне улицы…
— А если б изменить?..
— Простите, но я не очень понимаю. Что вы разумеете под термином «изменить»?
Фаусон смолчал, тем более, что провожатый, который теперь принялся повествовать о сверхбогатых флоре и фауне Кортезии (при Гонзалесах никто даже не знал, что существует такое понятие: «охрана окружающей среды»), подсказал ему некую мысль.
— Вы хорошо знаете зоологию, брат Хименес?
— Я несколько лет изучал этот предмет.
— Когда‑то я краем уха слыхал, что в здешних лесах можно встретить последний экземпляр оборотня.
Произошло нечто удивительное. Кортезианин побледнел, на мгновение замолчал, но тут же принялся очень быстро рассказывать:
— У нас произрастают четыре вида пальм. Пальма королевская…
— Но я спрашивал…
Хименес продолжал говорить о пальмах, давая Фаусону глазами понять, чтобы тот не поднимал этого вопроса, а выкрикнув несколько комплиментов в адрес кокосовой пальмы и «дерева путешественников», тихонечко прошептал:
— Пожалуйста, не спрашивайте, если не хотите спровоцировать судьбу.
Меффа даже обрадовало столь грозное предупреждение — не напрасно он прибыл в Кортезию. Искомый вурдалак существовал и должен быть хорошо известен, коли его охраняло столь своеобразное табу.
В тот момент, когда они проходили мимо каменной стены собора, Фаусон принял решение. Он сосредоточился и, как прыгун с трамплина, нырнул в солидно выглядевшие блоки гранита.
Удалось!
Тем не менее возглас изумления, который последовал за этим, мог в равной степени принадлежать как Хименесу, так и ему самому. Стена не была гранитной! Ее изготовили из картона, досок или папье‑маше. С внутренней стороны «стену» подпирали балки. Вся аллея Кортеса была одним длинным рядом декораций, вроде тех голливудских городков, в которых разыгрывают и снимают фильмы о Диком Западе.
— Вернитесь, senor, вернитесь! — кричал Хименес, колотя кулаками в стену. В аллее поднялась суматоха, засипели свистки, взвыли сирены.
Мефф осмотрелся. Перед ним, докуда хватал глаз раскинулись руины, выгоревшие дома с частично сохранившимися первыми этажами, на которых валялись кучи мусора и успели вырасти молодые растения. Побежав, он лишь на какой‑то возвышенности понял, что за полосой этой ничейной земли и двойной цепью колючей проволоки находится настоящий город.
За спиной нарастал гул. Видимо, уже пробили хлипкую стену. Застрекотал двигатель вертолета. Из близлежащих бункеров высыпали солдаты.
«Скверное дело», — подумал Фаусон, но на этот раз сдержал разбушевавшиеся было нервы, сконцентрировался и отдал себе категорический приказ: «Под землю, марш!»
Щебень разверзся под ним, а сам он медленно начал опускаться!

IX

Актер дрейфил. Тысячи раз он проклинал ту кошмарную майскую ночь, в результате которой он, Андре Лесор, стал игрушкой в руках шантажистов. До сих пор он мог спокойно работать дублером, спокойно играть роли лакеев и кучеров, спокойно жить со своей Люсиль.
Известно, нет ничего хуже, чем страх перед неведомым, не обозначенным, не названным. Андре третий день торчал в пансионате «Парадиз», а по‑прежнему не знал правил игры, в которой ему досталась роль пешки. В нарко‑контрабандную версию он не верил — беглое знакомство с психологией подсказывало, что его слишком открыто посвятили в некоторые секреты. Они не должны были ему ничего говорить. Тогда, в чем же дело? Ему предстояло стать двойником какого‑то Меффа Фаусона, не очень интересного американца, официально занимающегося рекламой, но сколь долго? Что ему угрожает? Темнокожие ассистенты говорили, что нет никакого риска, но он им совершенно не верил. Он вообще недолюбливал цветных — его отец погиб в Алжире, забитый камнями исламских фанатиков.
Правда, пока что не происходило ничего тревожного — утром Гали возил его по библиотекам, в которых он интересовался почему‑то книгами, касающимися магии, оккультизма, психотроники либо демонологии. Впрочем, он их не изучал, так как, кроме иллюстрированных журналов и сценариев пьес, в которых играл, вообще не читал ничего. Иногда ему поручали писать несколько страниц, что он делал совершенно механически. Потом шатался по аптекам, зеленным лавкам и химическим магазинам, где должен был выспрашивать о царской водке, корне мандрагоры, женьшене, зоре, роге нарвала в порошке. Чистый идиотизм.
Привыкший реагировать на зрителей, он прекрасно видел, что за ним следят. Преимущественно этим занимались два типа: толстощекий в очках и тощий альбинос. Возможно, были и другие. Лесор часто пробуждался ночью весь в поту и представлял себе, как где‑то совсем рядом кто‑то льет масло в замок, проверяет глушитель и пристраивает оптический прицел… Роль двойника, а может, мишени?
Меж тем, черные не проявляли ни малейшего волнения. Днем поочередно сопровождали его. Когда один ехал с ним в центр, два других дрыхли в постели до полудня. Вечером вся троица здорово поддавала, к ним присоединялась хозяйка с лакеем, а также неведомо откуда приползавшие девицы отвратного поведения. Из их комнат доносились визиг, хохот, порою стук, словно по комнате бегало какое‑то копытное животное. Обычно Лесор затыкал уши патентованными шариками, опрокидывал стопочку коньяка и засыпал. Однако вскоре ему являлись кошмары, от которых он просыпался стуча зубами и повторяя обрывки молитв, которые запомнил с детства. За стеной уже, как правило, стояла тишина, иногда слышался вибрирующий храп. Но случалось, что в лунном свете за стеклом венецианского окна появлялись тени или страшно расплющенные физиономии с лягушачьими глазами, уставившимися в актера. О, господи! Разумеется, ему и в голову не приходило попытаться участвовать в оргиях. После той фатальной ночи, с того момента, когда он увидел, что Кристина мертва и он лежал рядом с трупом, он уже не мог быть мужчиной. Нет, конечно, он реагировал на дамские прелести нормально, возбуждался, но когда дело доходило до завершающего этапа, происходила автоматическая, и что уж тут скрывать, компрометирующая его блокада.
Люсиль, любовница терпеливая и снисходительная, пыталась это перебороть и он возненавидел ее. Он все больше времени проводил в ванной комнате с несколькими «порнушками». Был противен самому себе, но выхода не видел.
В первую ночь, до того, как он ближе познакомился с привычками своих темнокожих охранников, он пытался подсматривать и подслушивать. Хо! Замочную скважину тут же залепили какой‑то дрянью, а когда приложив ухо к стене Лесор однажды попытался уловить постанывания и хохот, с противоположной стороны сквозь обои высунулась косматая лапа, осуждающе схватила Лесора за ухо и раздался тихий, полуласковый голосок:
— Ай‑яй‑яй!
Из женщин, посещавших троицу, он лучше других узнал одну. Грузная бабища, которую дружки называли Бэта, однажды, раздосадованная тем, что туалет в комнате занят, ворвалась в апартаменты Андре и нисколько не смутившись присутствием молодого мужчины, справила малую нужду прямо в раковину. Тогда Лесору удалось в приоткрытую дверь осмотреть часть комнаты соседей, но и то, что он успел увидеть за несколько секунд, напоминало кадр из дурного сна. Абсолютно голый Хали со сверхъестественно волосатыми конечностями и ляжками сидел в позе нотрдамовской химеры на краю шкафа, Али в позе лотоса висел в пятидесяти сантиметрах над полом, а Гали хохоча во все горло гонялся за голой хозяйкой. При этом все было бы ничего, если б не то, что в догонялочки они играли на потолке. Актер почувствовал слабость, повалился на кровать и накрыл голову подушкой. Его тут же сморил сон.
На четвертый день возникли осложнения. В университетской библиотеке какая‑то юная особа упорно присматривалась к нему через весь зал. Он улыбнулся, тогда она наклонила голову. Он ответил тем же и сразу же занялся своим блокнотом. Однако, когда он вышел покурить, прелестная незнакомка, блондинка (совсем, как несчастная Кристина) скользнула следом. Бежать было поздно.
— Я уж думала, вы меня не узнаете, — сказала она голосом полным невыразимой сладости.
— Ну, что вы, как можно, — ответил Лесор, размышляя, на каком уровне знакомства с прекрасной молодицей мог находиться истинный Фаусон.
— Вас тоже интересует археология?
— В частности, — пробормотал он.
— Я позволила себе глянуть на ваш стол, — улыбнулась она. — Вы напрасно выписываете примечания к «Молоту ведьм». Надо выбрать интересные места и вам тут же сделают ксерокопии…
— Да, конечно…
— И, кстати, ваше письмо. У вас отличный стиль, но вы страшно перебираете с комплиментами…
Лесор почувствовал, как на коже выступили пупырышки. Везет же, надо было наткнуться на какую‑то любовь Фаусона «по переписке».
— Вы имеете в виду которое письмо?
— А, что, были еще и другие? То, которое мне вручили здесь, в библиотеке, четыре дня назад… Я даже думала… — она замолчала и смутилась.
«Надо сматываться», — решил дублер. И сказал вслух:
— Невероятно, уже четырнадцать! Я сегодня ужасно запаздываю… Но, может быть, мы встретимся попозже… Либо завтра? («Черт побери, зачем я в это ввязываюсь?») У вас есть телефон?
Вопрос мог оказаться глупым, если у Фаусона уже был записан номер девушки. Но видно не был. Девушка взяла чистую каталожную карточку.
— Пожалуйста, запишите с фамилией, чтобы не перепутать, — хитро, по его мнению, добавил Андре. Благодаря этому он узнал и номер и имя с фамилией Аниты Гавранковой. Когда она уже скрылась за дверью, он облегченно перевел дыхание.
— Могло быть хуже!
Потом вздохнул, вспомнив Кристину. Однако же, как он не раз имел случай убедиться, несчастья любят ходить парами. Едва Андре ступил на порог отеля «Парадиз», как навстречу выбежала хозяйка в сопровождении Гали.
— К вам гость.
Он замер.
— Кто?
— Какая‑то женщина, — сказала хозяйка пансионата.
— Час от часу не легче, — охнул актер.
— Ликвидировать? — решительно спросил Гали.
— Нет, нет! — Лесор испугался и поспешил в номер. Ожидающая оказалась девушкой из рода среднестатистических. Ни некрасивая, ни складная. Шатенка. Одета по‑американски, в больших роговых очках. Она в равной мере могла быть гувернанткой (если б у Фаусона были дети), секретаршей либо подружкой по армии. Момент неуверенности развеяла сама прибывшая.
— Ах ты, негодник! — воскликнула она, энергично подбегая к актеру, — целую неделю ни слова! Я уже начала волноваться.
Двойник, который в общих чертах ознакомился с биографией своего оригинала, знал, что Мефф холостяк, живет один, есть у него несколько любовниц и постоянная симпатия на работе (имя и фамилия, однако, улетучились у него из памяти). Скорее всего, это была именно последняя дамочка. А ежели не она?
— Как ты меня отыскала? — сказал он, чтобы что‑нибудь сказать.
— Ты говорил, что задержишься в Париже. Оставалось только позвонить в здешнюю полицию… Но мне необходимо было с тобой увидеться.
— Очень приятно…
— Как дела с чеком? Ты получил обещанные деньги?
— В принципе…
— Это чудесно! Ты ведь знаешь, я была противницей твоей эскапады, но, пожалуй, ты был прав. Нам понадобится много денег. Конечно, я могла сказать тебе это по телефону, но предпочла лично. У нас будет малыш. Ты рад, правда?
Тот, кто ни разу не проваливался сквозь землю, не может себе представить, что чувствуешь в это время. Вот причина, по которой автор отказывается от подробного описания ощущений Меффа, и переходит сразу к фактам.
Фаусон остановился в десяти метрах ниже уровня местности, в давно бездействующей, а может, никогда и не работавшей подземке. Фонарика у него не было, но его отличные часы фосфоресцировали настолько интенсивно, что он мог осторожно передвигаться вперед. Туннель шел совершенно прямо, только местами перекрытый большими обвалами. Мефф считал шаги, и когда прошел около полукилометра, решил выглянуть на поверхность. Вентиляционный колодец был засыпан, к счастью, естественным щебнем и мусором. Так что он выглянул, лишь слегка поцарапавшись, хотя это стоило ему большого расхода энергии: проникновение вертикально вверх требует даже от дьявола определенных акробатических способностей. Покрытый мусором, он высунул на поверхность голову и тут же вынужден был снова убрать ее, поскольку оказался между трамвайными рельсами, по которым как раз в этот момент проезжал дребезжащий от старости вагон. Трамвай проехал и Мефф мог снова высунуть голову.
По обе стороны узкой, мощеной тесаным гранитом и базальтом улицы, вытянулась плотная застройка города. Некогда это, видимо, был район среднеобеспеченных слоев населения. Сейчас к домам времен войны за освобождение прилепились десятки пристроек и надстроек из дерева, строительных отходов, бочек и жести, так что трудно было разобрать, что тут жилище, а что голубятня. Толпы, заполнявшие улицы, состояли из людей в серых хлопчатобумажных туниках с множеством разноцветных пуговиц, которые составляли единственный элемент украшения. Пол удавалось различить с определенным трудом, ибо мало кто из опуговиченных модниц позволял себе роскошь носить длинные волосы либо цветные косынки. Наряду с трамваями в уличном движении доминировали велосипеды, рикши и иные плоды отечественного изобретательства. Какая‑то старушка, переходя улицу, чуть не наступила Фаусону на голову, торчащую из земли. Бабуля тихо пискнула и проковыляла на другую сторону. Никто на это не прореагировал. В любой момент мог подойти следующий трамвай. Фаусон не собирался искушать судьбу. Он напрягся и выбрался окончательно.
Выглядел он жутковато. Изысканный гарнитур был в лохмотьях, а лицо, испачканное грязью, могло бы напугать даже трубочиста. Он вышел на тротуар — теперь его заметили. Люди расступались и обходили его широкой дугой. Мало того, что иностранец, так еще и такой замызганный! Вдалеке послышался вой жандармских машин. Мефф беспокойно осмотрелся. Неожиданно у него за спиной отворились двери и какой‑то толстый негр втащил его внутрь. Из слов, произнесенных на ужасном диалекте, были понятны лишь «друг» и «Святая Жандармерия».
У нижнего этажа было, по‑видимому, любопытное прошлое. Предназначенный под кафе либо модный магазин, он при помощи перегородок из фанеры и дополнительных настилов был переоборудован в несколько квартир. Каморку, в которой оказался Фаусон, занимал чернокожий толстяк с женой, которая почти тут же куда‑то выбежала. Хозяин дал ему таз с водой, ковш и здорово потрепанную местную одежду. Жестами дал понять, что найдется и что‑нибудь из съестного. Мефф поблагодарил жестами и мимикой, стараясь убедить туземца, что лучше будет, если они распрощаются. Негр тем же способом отвечал, что это для него было бы бесчестьем. Кроме того, он начал проделывать плавные движения в воздухе, сообщая о чрезвычайно привлекательной дочери, которая вот‑вот должна подойти.
— Алехо! Алехо! — вдруг прозвучал снаружи женский голос.
Хозяин тут же повалился на пол. Секундой позже со всех сторон застрекотали автоматные очереди. Пули рассекали воздух, разумеется, не задевая адского посланника. Лежащий пластом Алехо думал только об одном, хватит ли того эквивалента, который он получит за исполнение гражданского долга, после покрытия повреждений в жилище на покупку будильника, который он обещал жене на День Женщин?
Стрельба прекратилась. Через двери с трех сторон ворвались жандармы в сутаномундирах, и, видя. Меффа целым и невредимым, от изумления разинули рты. Фаусон удивил их еще больше, когда достал свой спрей и нажал головку. На сей раз распространился не благовонный аромат фиалок. Полыхнуло огнем. Нечеловеческий вой вырвался из глоток полицейских. Пламя охватило одновременно все их тела, мундиры и внутренности, однако не затронуло ни колченогой мебели, ни стен, ни даже какого‑то любопытствующего ребенка, который вбежал вслед за стражами порядка. Мефф незамедлительно проник сквозь фанеру, растолкал двух притаившихся за нею жандармов, еще раз пшикнул огнем и погрузился в лабиринт проходных дворов. Погоня быстро осталась позади. Еще два переулочка, улица и он почувствовал себя в безопасности. В здешней одежде, со скромной красотой южанина, он почти не отличался от туземцев.
Он шел по городу, несколько взбудораженному, несколько напуганному. По улицам проносились летучие патрули. Люди отворачивались и молчали. Впрочем, возможно, им просто нечего было сказать. Всюду висели плакаты с Бандальеро на фоне Пернатого Змея со святым Христофором в лапе, а также другие картинки, совершенно непонятные. Особо часто попадались афиши, разрисованные цветочками и пальмовыми веточками, на которых были изображены десятки туземных физиономий. Может, передовики труда, может, представители каких‑то местных властей?
Надо признать, что Мефф обрел уверенность в себе. Он все более сживался с амплуа дьявола, которое как‑то перестало вызывать у него недоверие и страх. Сознание, что он, совсем еще недавно серый небокоптитель, оказался совершеннее вооруженных до зубов жандармов, сильнее местных деспотов, не говоря уж о непреодолимой пропасти, отделяющей его от обычных людей, наполняло его истинно сатанинской спесью. Какое изумительное ощущение — не чувствовать страха! Хотя… а вдруг эти дурни сообразят, с кем имеют дело, вдруг да найдут заклинателя бесов или попа‑патриота? Он ускорил шаги и тут же оказался на удивительно просторной площади, плотно забитой длинной, извивающейся очередью. Граждане в праздничных бежевых хлопчатобумажных нарядах, многократно стиранных, терпеливо стояли, медленно передвигаясь, словно бусины четок. Конец очереди терялся где‑то в паутине улочек, а начало скрывалось в узком сводообразном подъезде. Что за дефицит мог привлечь столько народа?
Он попытался пройти в подъезд. — Талон есть? — буркнул один из кряжистых стражей, с автоматами в руках поддерживавших сознательный порядок в странной очереди.
Мефф попятился и уже намеревался уйти, когда его внимание привлек плакат, висевший рядом с подъездом. А, чтоб тебя! С картинки на него взирала искривленная бешенством физиономия чудовища. Невероятно! Гигантская очередь вела к Вурдалаку!
Он поискал глазами, конец очереди. Выстаивание в общем порядке заняло бы несколько недель. Впрочем, у большинства «очередников» были с собой складные креслица, спальные мешки, небольшие палатки. Многие играли в карты, кто‑то что‑то лепил из глины, на некоторых отрезках проходили банкеты впереди— и сзадистоящих. Еще дальше поп‑очередник венчал молодых. В ста метрах за ним хныкал новорожденный, к очереди то и дело подъезжал катафалк, а еще чаще ассенизационная машина. Как Фаусон узнал позже, отличившихся граждан премировали «очередными» отпусками без содержания сроком до трех недель. В принципе, этого хватало. Однако, как пройти в павильон? Даже игнорируя часовых. Весь виварий был обит алюминиевыми листами, и неосатана весьма сомневался, сможет ли он проникнуть сквозь алюминий. Попытки же ворваться силой означали, что он как бы добровольно лез в ловушку. Нет, нет. Надобно поискать другого способа.
Десятое место в очереди занимала объемистая особа с собачкой (люди, обреченные на многодневное выстаивание, забирали с собой живность, что хоть и не было разрешено, но тем не менее и не запрещалось). Фокстерьер ворчал и рвался в скверик с травкой, однако матрона не покидала занятой позиции, видимо, не доверяя соседям. Зато отпустила поводок. Песик влетел в рахитичные кустики и уже через минуту, привлеченный Фаусоном, скрылся за углом дома. Мефф привязал животное к бетонному столбику, а сам, уставившись на образец, начал сосредоточиваться, вспоминая кабалистические заклятия, которые кто‑то в виде заметок повыписывал на полях приложения к «Who is Who?». Сначала по ошибке превратил собаку в камень и пришлось обращать всю реакцию. Наконец при очередной попытке почувствовал, как тело синьора Дьябло съеживается, сворачивается, трансформируется. В голове гудело, разворачивалась симфония звоночков, а в мышцы вонзались тысячи иголок. Потом боль прекратилась и Мефф почувствовал себя хорошо, хоть и четвероного. Он дружелюбно тявкнул привязанному фокстерьеру и выбежал на площадь.
— Где ты шляешься, Хуанита! — крикнула дама, а видя отсутствие ошейника и поводка, сильно шлепнула друга человека. — Вечно ты все теряешь, лахудра, а ведь когда‑то была такой приличной сучкой!
Фаусону захотелось заворчать и впиться зубами в толстую икру, но ради добра дела он сдержался. От входа их отделяли теперь всего три человека. Меж тем возникло новое осложнение. Мефф увлеченный своей трансформацией, не заметил, как откуда‑то появилась взлохмаченная дворняга, налетела на него сзади и незамедлительно забралась ему на спину.
«Брысь, педераст!» — хотел крикнуть возмущенный Агент, но вместо этого у него получилось только кокетливое ворчание. К счастью, хозяйка, которой не улыбалось иметь щенков без родословных, не пожалела зонтика. Тем временем они оказались на пороге. Один из четырех бессловесных церберов разорвал талон и их поглотило холодное, плохо освещенное чрево.
Очередь двигалась с монотонностью конвейерной ленты на заводе. Три минуты — шаг вперед. Три минуты… Коридор извивался, как греческий орнамент, и лишь через полчаса они оказались перед раздвижными дверями, напоминающими вход в кабину лифта в гостинице средней руки. Мефф Фаусон, либо, ежели желаете, сучка Хуанита, рассматривал толстую даму со все возрастающим удивлением. С пожилой матроной творилось нечто странное. Она дрожала как в лихорадке. На лбу вздулись жилы, лицо пошло пятнами… Над квазилифтом зажглась надпись: «В твоем распоряжении три минуты». Автоматические двери пропустили их внутрь.
Помещение походило на обычный виварий. Кабина посетителей была погружена в темноту, зато за броневым стеклом в ярком свете кварцевых ламп находился выгул для Вурдалака. Впрочем, слово «выгул» в данном случае звучало чрезмерным комплиментом. Просто небольшая утоптанная площадка с тройкой безлистных деревьев и будкой (вход был загорожен решеткой). На земле валялось несколько весьма несвежих объедков. Сам Вурдалак апатично сидел в углу и безразлично глазел в пространство. Выглядел он бедновато, даже, пожалуй, жалко и, что тут скрывать, совершенно беззащитно.
Шикарную даму с собачкой охватило бешенство. Из элегантно раскрашенного рта вырвался поток площадной брани, кулаки принялись угрожать животному. Из ее выкриков Мефф понял, что она проклинает косматого узника за все: за несложившуюся жизнь, за недостатки и дефицит, за тяжелую работу, за постоянное отсутствие покоя и уверенности в завтрашнем дне, за мужа, которого куда‑то когда‑то забрали и он до сих пор не подал признаков жизни, за сына, отбывающего службу в монастыре морской пехоты, за дочку, которая совсем распустилась. «Ты, оборотень, паршивый, ты!» За ложь и обман! За безнадежность! За то, что бог забыл о Кортезии, за самого Кортеса, за скандальную соседку, за дворника, который донес, за начальника по работе, за очереди, за язву двенадцатиперстной кишки. «Ты, дьявольское отродье! Ты, сукин сын! Ты, буржуй треклятый! Ты!» Наконец проклятия перешли в сплошной неразборчивый крик и рыдания.
Раздвинулись двери с другой стороны. Вошли трое мужчин в халатах. Двое подхватили под руки иссякшую женщину, которая вдруг сникла, как тесто на сквозняке, а третий подошел к стеклу и тщательно протер его тряпкой. Только теперь Мефф, предусмотрительно забившийся в угол, заметил проходящую вдоль основания плиты канавку для плювотины.
Вошел следующий «очередник». Рекордист по сбору хлопка. Некоторое время он молчал, потом поднял мускулистую руку, погрозил Вурдалаку, кинув один, говорящий обо всем звук: «Уууу — ты!..» и плюнул точно в центр стекла.
Прошло еще несколько человек. Все горели ненавистью, изрыгали горькие обиды, злословили. Наш особачившийся герой не понимал сути разыгравшейся церемонии, только с каждой минутой ему становилось все тоскливее.
Примерно через полчаса послышался высокий, свистящий звук.
— На сегодня все! Все на сегодня! — заворчали развешенные повсюду динамики. Двери раздвинулись и персонал в халатах с кожаными ремнями в руках очистил от толпы коридоры вивария. Никто не протестовал. Самое большее — вздохнул и застонал… Потом опустилась тишина. Двери снова раздвинулись. Вурдалак оживился, поправил слежавшуюся шерсть, сделал несколько приседаний и, посвистывая, открыл невидимый до того холодильник. Поднялась решетка, прикрывавшая вход в будку.
— Спокойной ночи, старик! — бросил кто‑то из прислуги. Потом из‑за стены еще было слышно, как замыкают огромные замки. Вероятнее всего, они остались одни.
Непонятность ситуации Мефф относил за счет своего особачивания и возникшего вследствие этого невысокого среднеарифметического интеллекта. С определенным усилием он вернулся в первозданный вид. В клетку можно было войти, проникнув сквозь стекло, но Фаусон предпочел пройти сквозь мраморный цоколь и выгул.
Он оказался внутри, когда Кайтек, стоявший к нему спиной, наливал себе стаканчик водки «Кактусовки». Чудище тут же почувствовало присутствие чужака и заворчало. Его морда превратилась в устрашающую маску. Губы приподнялись, обнажив огромные кабаньи клыки, а горящие глаза зажали взгляд Меффа, словно тиски. От изумления полномочный и чрезвычайный позабыл пароль.
— Пятью пять… нет… семью семь…
Из концов косматых пальцев высунулись когти размером с ножи. Приглушенное горловое ворчание начало заполнять вольеру. Оборотень присел на задних конечностях… и прыгнул, прежде чем Фаусон успел прикрыть лицо слишком медлительной рукой.
Чмок! Чмок!
Чудище расцеловало его, словно выстрелило из двустволки!
— Наконец‑то, — прошипело оно, а видя изумление Фаусона, захохотало. — Шестью шесть! Шестью шесть, черт побери! Ты думал, я не распознаю коллеги по запаху?.. Я знал, я чувствовал заранее, что рано или поздно Низ пришлет кого‑нибудь, чтобы вытащить меня из этой дыры. Меня зовут Кайтек, а тебя?
— Мефф. То есть, Мефистофель XIII.
— Первоклассная семейка. Аристократы, ядрена вошь! Не то, что мы, демоны из пролетариата.
— Тебе не кажется, что нам пора смываться? — прервал классовые рассуждения Фаусон.
— Успеется! — ответил Вурдалак. — Кроме того, это не так просто. Взгляни, друг! — он когтями раздвинул шерсть на животе, показывая шрам. Под кожей явно вырисовывался контур вшитой капсулы.
— Esperal , — догадался Мефф. — Отвыкаешь, что ли?
— Вшивка лояльности! — покачал головой Кайтек. — Достаточно попытаться сбежать или выцарапать одну из капсул — их пять штук — электрический импульс тут же идет к Бандальеро. Довольно секунды, чтобы диктатор нажал кнопку передатчика, с которым не расстается, и все капсулы взорвутся, разрывая меня в клочья.
— У тебя низкий уровень бессмертия?
— Высокий, но капсулы изготовлены из переплав ленного ковчежца святого Иакова, специально привезенного из Сан‑Доминго.
Адский посланник выругался, но тут же сказал:
— Должен же быть какой‑то выход!
— И есть. Достаточно нанести визит тирану и по возможности эффективно уговорить его вернуть передатчик. План у меня разработан давным‑давно. Только одно, — морду чудовища искривила гримаса ненависти, — поклянись, что не убьешь его на месте…
— Если ты так хочешь…
— У нас небольшие застарелые счеты…
— Догадываюсь. Он запер тебя здесь.
— Если б только это, — гавкнул Вурдалак. — Сначала догадайся, какой фраер помог Хуану захватить эту страну, кто подсказал ему идею с кортезианизмом?..
— Ты?!
— И кто, наконец, словно щенок, дал вшить себе эти идиотские заряды, замкнуть в виварии и выполнять роль общественно полезного объекта ненависти?
— Кстати, — вставил Фаусон, — объясни, что тут происходит? Что означает эта очередь отличившихся?..
— Бандальеро не откажешь в знании человеческой психики. Создавая идеальную систему, в которой все обстоит прекрасно, мудро, благородно, свято, он одновременно позаботился о том, чтобы в качестве противовеса сосредоточить в одном месте все зло, на которое можно свалить то, что на практике не согласуется с теорией. Речь шла о таком месте, где за три минуты, порой раз в жизни, люди могли бы дать волю своим чувствам. Говорить правду! И не важно, что объект ненависти будет эрзацем. Разумеется, существует враг номер один — Этания, ее президент, которого именуют Первым Фарисеем, ее перевернутые шиворот‑навыворот символы, ее стиль жизни, который здесь именуют вторичным варварством. Но что малюсенькая Кортезия может сделать Этании? Строить гримасы, показывать язык? Поэтому придумали отечественного врага — меня! Таким образом, одним махом Бандальеро отделался от соучастника и получил объект для нейтрализации настроений. Честное слово, я тут для него проделываю работу получше, чем вся жандармерия города.
Фаусон молчал. Ему в голову пришло, что человек своими идеями давно уже перещеголял истинных дьяволов, которые по сравнению с некоторыми личностями человеческой расы могли бы сойти за джентльменов.
Правящий Совет двенадцати архиепископов, уже давным‑давно заседавший впятером (остальные члены Совета либо почили в бозе, либо находились в состоянии или же местах, не позволяющих им принимать участие в совещаниях), собрался вскоре после полуночи. Таков был стиль работы Хуана Бандальеро, у которого была натура кошки, нюх собаки, характер лисы, зрение змеи и гибкость мангусты.
Однако же сегодня он кружил по своему длинному кабинету, напоминающему монастырскую трапезную, как лев в клетке. Четыре остальных иерарха молчали. Долгая жизнь и пожизненное сохранение занимаемых мест гарантировались принципом: переждать первоначальную вспышку бешенства, согласиться со всеми тезисами президента, единодушно их одобрить, а затем напропалую веселиться во время обязательной увеселительной части, состоящей из курения опиума и шалостей со студентками‑нонконформистками, которые таким поведением могли слегка смягчить вынесенные им приговоры и избежать отправки на серебряные рудники, работа на которых, как известно, не очень‑то благоприятствует интеллектуальному развитию.
— Amigos, — говорил Новый Кортес своим несколько глуховатым голосом, — в нашей прекрасной стране находится пришелец, действующий, несомненно, по наущению вероломной Этании. Хуже того, этот агент, я не побоюсь сказать — диверсант, располагает новейшими видами оружия, например, аэрозольным огнеметом. Он может также проникать сквозь некоторые виды стен и заборов.
В зале стало шумновато, а Первосвященник, выряженный в униформу — гибрид римской тоги и ацтекского плаща из перьев — продолжал:
— Мы не знаем намерений неведомого врага, и уже несколько часов не получаем сообщений о его местопребывании. Вы скажете, что значит один человек по сравнению с хорошо организованным государственным механизмом? Согласен. Но даже этого одного наглеца мы не можем игнорировать. В простом народе, несмотря на несомненные успехи науки и образования, все еще живы вздорные мифы о Монтесуме Третьем, который, якобы, в любой день может явиться из‑за Великой Воды и повергнуть Нового Кортеса. Поэтому надобно незамедлительно отыскать и уничтожить врага! — закончил он, драматически понизив голос. — Что вы, братья, думаете об этом?
Некоторое время не подавал голоса ни один из иерархов. Вырываться слишком рано означало проявить избыточную инициативу, а стало быть оказаться заподозренным в чрезмерных амбициях…
— Ну же! — торопил Бандальеро. — А может, это делишки кого‑то из вас?
Языки развязались немедленно. Несколько минут члены Совета наперебой перекрикивали друг друга, поддерживая мнение Первосвященника, выражая свое беспокойство и святое возмущение. Однако ни один не предложил какого‑либо решения.
Вошел офицер и вручил президенту‑диктатору очередную порцию признаний, выбитых из капитана Гомеса и несчастного Хименеса, в которых, однако, не оказалось ничего нового, за исключением, может быть, утверждения одного ученого, который невероятные способности синьора Дьябло склонен был приписывать нечистой силе.
— Они вечно что‑нибудь придумывают, — произнес епископ по имени Альваро.
— Но не следует ничем пренебрегать, — констатировал другой, носящий историческое имя Родриго.
— У нас нет отечественных экспертов по метафизике, — сказал Бандальеро, — все без исключения были подвергнуты перевоспитанию. Разве что… — наступила тишина. — Разве что вызвать сюда Вурдалака!
Нотабли зааплодировали, лишь Родриго, хотя, в принципе, и он поддерживал идею босса, предусмотрительно спросил:
— А это, так сказать, безопасное решение проблемы? Первосвященник извлек из складок римско‑ацтекского одеяния плоскую коробочку с несколькими кнопками и улыбнулся. Улыбка однозначно говорила: он у нас в руках.
— Как его доставить?
— Вертолетом! Он будет здесь через четверть часа, — Бандальеро небрежно указал на броневые двери, выходящие на террасу дворца.
Увлекательнейший вопрос, почувствовали ли правящие иерархи надвигающуюся опасность, останется, вероятно, нераскрытым. Что же касается фюрера Кортезии, то его озабоченность поступками незваного гостя была продиктована не столько страхом (таковой исключался эффективными действиями различных служб), сколько яростью: кто‑то пытается без его согласия нарушить установленный мир, порядок и покой. Он быстро прервал бесплодную болтовню своих «соправителей», отправил их в банкетно‑игровой зал, сам же погрузился в молчание и ждал.
Перед ним на стене пульсировала огромная рельефная карта Отчизны. Горели колечки, обозначающие центры культуры, светились треугольнички портов и вокзалов, искрились ромбы каменоломен, шахт и других мест эффективного перевоспитания. Он любил эту страну. Не раз до глубокой ночи, когда утомленный взор уже не различал просьбы о почетном крестном отцовстве от прошений о помиловании и свинцовые веки опадали на глаза, Бандальеро видел Кортезию очами души и часто повторял, что Первосвященник не спит, дабы другие могли спать спокойно.
Это восхищало. Когда во время молебна в День Кортеса он смешивался с разноцветной (старательно отобранной) толпой в дворцовых садах, когда пользовался правом первой ночи в юных семьях, попросивших его быть свидетелем, когда с трибуны Объединенных Наций низвергал громы и молнии на всех тех, кто с идеями кортезианизма был знаком лишь по кривым зеркалам бульварной прессы, он постоянно чувствовал вокруг себя растущий ореол уважения, восхищения. Даже со стороны врагов.
Сам Бандальеро считал, что и бог является его тайным сторонником. Диктатор активно демонстрировал свое метафизическое предназначение в отличие от иных многочисленных коллег‑деспотов, которые на вопрос о легальности своей власти обычно отвечали: «наша власть идет от бога, а бога, как известно, нет».
Первосвященник, разумеется, знал, что он не бессмертен. Уже несколько лет в Национальном Парке возводили пирамиду, в два раза превышающую пирамиду Хеопса (в ацтекском стиле, но с барочными украшениями), которая в будущем должна стать местом его вечного отдыха и культа.
Вдруг по спине, окутанной мундирным сукном, пробежала дрожь. А если этот Маттео Дьябло — новейший «шакал», нанятый эмигрантскими заговорщиками? Правда, во всех зарубежных оппозиционных центрах у него были свои люди, кроме того, это в основном были организации, не признававшие индивидуального террора, однако, определенный риск всегда оставался, тем более, что ни одна крупная держава официально шефа Кортезии не поддерживала. Уже несколько часов, как удвоили стражу вокруг дворца, привели в состояние чрезвычайной готовности фотоэлементы и лазерные датчики. Другое дело, что по‑прежнему не поступали новые сообщения о преследуемом, жандармы клялись, что попали в него. Поэтому не исключено, что чужеземец лежал сейчас в каком‑нибудь закоулке и догорал.
Раздался гул и расшумелись пальмы в парке. Спустя минуту в кабинет вошел Вурдалак. Его руки были скованы за спиной кандалами из освященной стали. Бандальеро дал знак часовым остаться на террасе и нажал кнопку, задвигая броневые двери.
— Похоже, у нас небольшие неприятности? — заметил Кайтек.
— У меня никогда не бывает небольших неприятностей, — ответил Первосвященник, — просто я хотел с тобой побеседовать. Ты неплохо держишься.
— Ты тоже. Дай сигару.
Бандальеро отстриг гильотинкой кончик сигары, прикурил и бросил никотиновый деликатес бестии. Тот налету схватил ее зубами. Несмотря на скованные руки Оборотня, Его Превосходительство (он же Первосвященство) предпочитал держать между ним и собой десять метров ковра и стола, на который демонстративно положил коробочку радиодетонатора.
— Хо‑хо! Сигара марки «Трапезия»… Не сменили названия? — захохотало чудовище.
Диктатор вздохнул.
— Консервативные контрагенты желают покупать товар исключительно под докортезианской маркой. Идиоты. Но перейдем к делу…
— Надо думать, ты собираешься вернуть мне свободу, выдать компенсацию за моральные потери и предложить место представителя при ООН, — сказал Вурдалак.
Однако Бандальеро не дал себя спровоцировать.
— О компенсации и ООН поговорим позже, — сказал он, — сейчас мне нужна консультация, касающаяся некоторых сверхъестественных способностей…
— А если я откажусь?
— Не советую!!
— Может, переведешь меня в общую камеру? Или на свежий воздух в каменоломни? Изволь!
Первосвященнику было не до шуток.
— Не перетягивай струны, Кайтек! Ты прекрасно знаешь, что если я потеряю терпение, то в любой момент могу нажать кнопочку.
— Серьезно? А где она?
Диктатор бросил взгляд на письменный стол и замер. Коробочки не было. Точнее говоря, ее держала рука, торчащая из деревянной панели. Рука в такой позиции напоминала роскошную ручку от сливного бачка с той разницей, что была живой.
— Что это значит?! — дон Хуан двинулся было к наглой лапе, но та кинула коробочку поверх его головы и Оборотень ловко схватил ее пастью. Часовые, наблюдавшие за жонглированием с террасы, столпились у пуленепробиваемой двери, а их расплющенные о стекло носы приводили на память группку детишек у витрины магазина с игрушками или шеренгу пожилых мужчин в порно‑кабаре.
— Подумай как следует, прежде чем сделаешь следующее движение, Хуан Бандальеро, — сказал Вурдалак и одним махом сорвал кандалы, словно они были бумажными. — Пришел твой час…
Диктатор подскочил к столу, в крышку которого были вмонтированы автоматы, способные стрелять в три стороны комнаты, но Мефф Фаусон окончательно проник сквозь стену и схватил Бандальеро за пернатый воротник мундира. Золотистый монокль выпал из всевидящего ока и покатился по инкрустированному паркету. Первосвященник обмяк, словно пойманный в капкан тапир, а болельщики часовые принялись аплодировать.
— Живыми вы отсюда не уйдете, — бормотал тиран.
— Избитая поговорка, — скрипнул зубами Оборотень, приближаясь к самодержцу.
— Чего вы хотите? Власти, денег? — неожиданно тонко запищал Новый Кортес.
— Мы хотим лишь спокойно покинуть твой заразный закуток, — сообщил Мефф, — а ты будешь нас сопровождать в качестве прикрытия. Пусть команда могильщиков освободит террасу. Вертолет я поведу сам…
— А какие у меня гарантии?..
— Никаких, — твердо сказал Кайтек, — но в противном случае ты умрешь сейчас же. Если б мы были идеалистами, то, быть может, потребовали твоей отставки, торжественного порицания кортезианизма и освобождения невольников… Но мы не идеалисты. Мы профессионально творим зло, хотя и менее отвратными способами, чем ты…
— И позволите мне вернуться?
— Отдай приказ!
Диктатор на полусогнутых ногах подошел к интеркому. Терраса опустела. Минутой позже отворились броневые двери. И почти тотчас же затарахтел мотор.
— Adios, Cortezia…  то бишь, Трапезия! — поправился Фаусон.
Никто не мешал им улетать. В воображении Меффа уже рисовались картины лихорадочных совещаний иерархов, ежечасно меняющие смысл коммюнике, расслабление в гарнизонах и, наконец, всеобщее ликование по всей стране, которой, хоть и был он сатаной, Мефф желал хотя бы краткой передышки.
Когда они покинули территориальные воды, судьба деспота свершилась. Зубы Вурдалака отыскали его сонную артерию, медленно разгрызли ее не нарушая гортани, так что крики гибнущего диктатора долго еще сплетались с гулом двигателя. В свои последние минуты Бандальеро сначала впустую призывал бога, потом извергал проклятия, наконец ослабленный потерей крови, принялся бормотать какие‑то стишки об индейце Монтесуме и боевом вожде Кортесе.
— Я сосу эту пакость сознательно, — сказал Оборотень, и в его голосе прозвучало нескрываемое отвращение.
Еще три дня назад Фаусон ошалел бы от тревоги. Сейчас же он думал исключительно о двигателе, рулях и высотомерах. Металлический холод все глубже охватывал органы его чувств. Ощущение, которое описать трудно. Что‑то вроде дерматина, искусственной кожи, кожимита понемногу заменяло ткани, мышцы, всю нервную систему специалиста по рекламе. А запах крови, заполняющий кабину, казался сладким, упоительным, вкусным.
Тело Бандальеро они сбросили в океане. Оборотень выцарапал на груди трупа свой родовой знак, чтобы, как он сказал, акулы знали, кого благодарить за презент. Вертолет бросили в пальмовой роще на берегу красочного, чрезвычайно похожего на другие, островка, которыми так богато Карибское море. Пешком добрались до городка, откуда вскоре рейсовый самолет унес Фаусона в Майами. Вурдалак испарился по дороге, направившись в тот уголок мира, где должен был спокойно ожидать дальнейших указаний.
Утренние газеты не принесли ничего сенсационного из Кортезии.
— Долго им тайны не удержать, — усмехнулся Фаусон.
В полдень, просматривая дневные выпуски ТВ, он испытал шок. Через спутниковую связь шла прямая передача из Пунта Либертад. Приношение кровавых жертв по случаю открытия новых детских яслей. Церемонию почтил присутствием сам Первосвященник.
«Невероятно! — подумал Мефф. — Запустили старый фильм!» Однако в глубине была видна сложенная из цветов сегодняшняя дата, а в толпе нотаблей путался худощавый посланник, который только вчера вернулся на родину. Представление тянулось достаточно долго и Мефф успел заметить некоторую угловатость в движениях диктатора. Его одежда тоже была подогнана не наилучшим образом.
— Двойник! Попросту двойник!
Кортезианизм явно намеревался пережить своего творца, дабы царить долго и несчастливо. Бывает.

X

Сообщение о скором отцовстве подействовало на Лесора, и без того пребывающего в стрессовом состоянии, словно удар в солнечное сплетение. Он присел на диванчике и несколько секунд не мог глубоко вздохнуть, тем более что‑нибудь сказать. Мэрион же чувствовала себя как дома. Кинула на диван раскрытый чемодан, на кресло — плащ, потом скрылась в ванной, «чтобы слегка освежиться». Через открытую дверь доносились фразы сленга проектировщиков упаковок, короткие, содержательные и имеющие вполне конкретную, единственную, весьма неинтересную для Андре направленность.
— А ты не заглянешь чикнуться? — наконец послышался вопрос.
Андре инстинктивно попятился…
— Ах, да, я хотела тебя спросить, что это за типы сшиваются вокруг тебя?
— Стипендиаты из Мавритании, — пробормотал он первое, что пришло в голову, уже почти совсем ретировавшись в коридор.
— Ты куда?! — загородила ему дорогу ведьмоватая хозяйка, неожиданно проявившись из тьмы. — Вроде бы, у тебя есть определенные обязанности.
Он покраснел, словно второклассник.
— Но я не могу… понимаете!.. Она покачала головой.
— Знаю, что не можешь, но ты же актер? Играй!
Лесор набрал полную грудь воздуха, как артист, изображающий Гамлета перед очередным монологом, и пружинящим шагом датского принца ступил в ванную.
Увы! Премьера оказалась неудачной. Провал артиста уже в первом акте был столь ощутим, что милосердный автор просто вынужден опустить занавес. Ни тощая суфлерша из‑за двери, ни благожелательность художественного материала, то бишь Мэрион, которая после нескольких минут жалкой импровизации предложила перейти на стол («Там ты почувствуешь себя лучше, чудачок!»), не позволили актерскому искусству подняться на соответствующую высоту, или хотя бы холмик. Он целовал Мэрион, а видел Кристину. Sacre Dieu!  Только в анекдотах актеры‑импотенты в состоянии разыгрывать роли идеальных любовников. После часового усилия Лесор, выражаясь эвфемично, отменил спектакль, сдался, оправдывая сей факт «неготовностью основного исполнителя».
Мэрион не стала устраивать скандала. Только сказала:
— Перетрудился, чертушка. Ну, ничего, я о тебе позабочусь…
— А как же Америка? — забеспокоился актер, которого как‑никак наняли в качестве дублера, а не каскадера.
— Я взяла двухнедельный отпуск. Увидишь, все будет о'кей!
17 февраля — моторная яхта «Жизель» с группой представителей высших классов на борту покинула Нассау, направляясь к Ямайке. Погода стояла прекрасная, хотя метеорологи предсказывали магнитные бури. Спустя три дня два пограничника, патрулировавших побережье Кубы, наткнулись на дрейфующую яхту. Не сумев связаться с экипажем, они поднялись на палубу и убедились, что роскошный корабль пуст. Совершенно. Напрасно они искали следов борьбы или паники. Палубу, вероятно, покинули вечером, однако спасательные средства были нетронуты. Телевизор включен. В баре — наполненные напитками фужеры. Отложенные во время игры карты. Судя по их набору, один из игроков собирался объявить малый шлем на пиках. Радиостанция не повреждена, а в пище не обнаружено ничего отравляющего. Только исчез экипаж и одиннадцать пассажиров, в том числе кинозвезда из Голливуда, многообещающий сценарист, западногерманский промышленник, английский аристократ… Нетронутым осталось содержимое сейфов и личные вещи. Даже в пиджаке, висящем на стуле одного из игроков, оказалось несколько фунтов. На палубе яхты, дрейфующей на идиллических теплых водах, уцелело только одно существо — старый попугай, который то и дело горланил:
— Это стррррашно! Это стррррашно! Боооже!»
24 февраля — инженер Гоббсон из Бостона, отдыхавший с семьей на красочной Доминике, взял напрокат автомобиль и отправился на предвечернюю прогулку. Проезжая по краю пустынного в эти часы пляжа, он неожиданно наткнулся на плотный клуб тумана. Включил дальний свет. Память к нему вернулась спустя двадцать четыре часа, в том же автомобиле, когда он, дрожа от холода, стоял около собственного дома в предместье Бостона. Судя по счетчику, он проехал едва несколько сотен метров. Ни одна из расследующих событие комиссий не могла объяснить, каким образом Гоббсон преодолел несколько тысяч километров, в том числе часть по воде? Никто также не сумел установить, что сталось с его женой и двумя детьми, которые во время прогулки по Доминике дремали на заднем сиденье машины.
3 марта — вблизи Гамильтона (Бермуды) неожиданно всплыла американская подводная лодка, уже два месяца как считавшаяся потерянной. Ракеты с ядерными боеголовками находились на своих местах, аппаратура работала нормально. Только экипаж исчез. Остался лишь запертый в туалете в состоянии крайнего истощения двадцатитрехлетний Боб Гендерсон. Седой, как ангорский кот, он потерял память, а его разум упал до уровня годовалого ребенка. Необратимо. Врачам удалось установить лишь его панический страх перед ярким светом и высокими тонами генератора. Тщательный осмотр корабля показал всюду образцовый порядок. На местах были все скафандры для подводных прогулок. Комиссия удовольствовалась констатацией, что по неведомой причине экипаж поднял лодку на поверхность, покинул боевой корабль, после чего Гендерсон задраил изнутри люки и вновь погрузил лодку в пучину. Однако зачем он это сделал, что вызвало в нем глубокий шок и чем питался запертый в гальюне моряк установить не удалось. Не выяснили также, кто вновь вывел корабль на поверхность. Конечно же не впавший в детство Боб. В послеобеденной прессе появились даже байки о человеке‑призраке, вырезавшем экипаж и два месяца питавшимся мясом своих спутников.
Фаусон закрыл иллюстрированный еженедельник. В окно струился жар тропического дня. Мефф отдыхал, лишь вечером он намеревался пойти на встречу с одной из последних утопленниц, пеленги которой подсказал ему дьявольский «Who is Who?»
В давние спокойные времена загадкой чертового треугольника он интересовался постольку‑поскольку, хотя нельзя сказать, что категорически отвергал существование летающих тарелок и прочих чудес. На сей счет у него была выработана собственная теория. Он считал, что это не что иное, как прилеты наших праправнуков, посещающих с помощью своего «Кука», «Орбиса» или «Спутника» времена своих древних предков. Таковую гипотезу подтверждала частота встреч, а одновременно их ничтожная контактность. Хронопутешественники (с этим авторы научной фантастики вполне согласны), несомненно, должны придерживаться невмешательства в прошлое, ибо обратное могло иметь страшные последствия в будущем. Однако сегодня ум Меффа осветила мысль. Более простое объяснение. А что если виновником всех невыясненных явлений был какой‑нибудь не зафиксированный в «Who is Who?» коллега?
Липкий сумрак спустился над чернильно‑синими водами Карибского бассейна. Несмотря на движение воздуха, на борту авиетки, способной садиться на воду, было душно. Пилот, смуглый типчик, принадлежал к тому разряду людей, которые все переводят на соответствующую сумму законных платежных средств. Он не задавал лишних вопросов и готов был полететь хоть в пекло, лишь бы наниматель оплатил обратный рейс.
Он довольно быстро разгадал намерения Меффа, который терпеливо изучал карту с нанесенными на нее самыми свежими данными о странных и необъясненных явлениях.
— Они зловредны, — бросил пилот примерно через полчаса полета.
— Кто? Пожатие плечами.
— Они. Если хочешь их встретить, можешь кружить в воздухе десять лет. А бывало, в тот же день…
— Откуда вы знаете, что я ищу? — удивился неосатана.
— Видите ли, — в голосе летчика прозвучала наглая самоуверенность, — мы привыкли к таким искателям приключений. Если человек нанимает аэроплан и ночью, с картой, велит кружить в этих районах, то он либо контрабандист, либо авантюрист. На вашем месте я попробовал бы поискать дальше к северу.
— Вы сказали, что с вами случалось что‑то необычное? Пожалуйста, расскажите.
Пилот временно потерял охоту к излияниям, но несколько шелестящих бумажек, доказывающих, что пассажир мужик деловой, вернули ему способность говорить.
— Четыре года назад, — начал он полушепотом, — мы участвовали в спасательной операции на краю Саргассова моря. Яхта с поврежденным двигателем увязла в исключительно плотном покрове водорослей. Я тогда летал с Тедди. Он был старшим. Нам надо было только сбросить немного оборудования. Был вечер, похожий на сегодняшний. Мы вылетели из Форт‑Лодердейла нормально, пролетели над Багамами и тут, точно в три часа ночи, Тед сказал: «Пристегнись крепче, Билл».
Мне казалось, что я знаю Тедди, как этот мотор, но тогда я не узнавал его. Он был очень возбужден. Встал со своего места и начал привязывать меня к креслу еще и крепким линем. Его странно побледневшее лицо покрывал пот. А было холодней, чем сегодня. Интересно то, что я не решился протестовать. Меня охватил совершенно беспричинный страх. Да, у нас не было радиосвязи с базой. Из снятых у меня с головы наушников долетал странный высокий звон. Что произошло дальше, не очень‑то могу рассказать. Я не слышал ничего. Самолет начало дико трясти, я вынужден был схватиться за рули. Высотомер не действовал. В один из моментов я увидел, что совсем близко под нами раскинулось море. Оно было гладким, а в нескольких сотнях метров один от другого из него вырывались гейзеры, высотой в несколько десятков футов. Незнающий мог бы подумать, что это подводный вулкан. Но я‑то знаю этот район. Там жуткая глубина. Я глядел как зачарованный. Чувствовал, что от воды в нашу сторону распространяется чудовищная сила притяжения, заставляющая подчиниться ей. Я отпустил рули. Тедди воткнул их мне опять. Размахивал руками. А потом набросил мне на глаза полотенце. Я летел, отрезанный от мира, чувствуя только вибрацию на колонке руля. И вдруг что‑то бросило самолет, а меня ударило в лицо порывом воздуха. Полотенце сползло. Кабина была открыта и пуста. Я взглянул на море. Из‑за тучи вышел месяц и все бескрайнее пространство блестело в его свете, тихое и неподвижное. Я выцарапал шарики из ушей — ничего, кроме гула мотора. Почти тут же включилось радио… Если б вы знали, сколько у меня было потом неприятностей. Меня обвинили в убийстве шефа. К счастью, стало известно, что с того дня, как его бросила жена, он был неуравновешенным, поговаривал о самоубийстве. Кроме работы увлекался поиском подпочвенных вод с помощью ивового прутика, оккультизмом. Может, именно такой им и требовался, поэтому они удовольствовались только им одним…
Пилот замолчал. Мефф глядел в далекое зеркало воды.
— Можете включить передатчик?
— Конечно. На какой частоте будем работать?
— На всех. Передавайте: «Шестью шесть! Шестью шесть!»
Билл исподлобья взглянул на Меффа.
— Значит, ошибся. Не авантюрист. Ну, что ж, дело есть дело. Заплачено.
Дьявольские позывные они передавали довольно долго и безрезультатно. Ответил только юный радиолюбитель из Тампы, спросив, кто в такое странное время изучает таблицу умножения, и какая‑то радиостанция из Манагуа, протестовавшая против нарушения ночной тишины. Не откликнулся ни один морской змей, Летучий Голландец или корабль‑призрак. Указатель расхода горючего наконец призвал их к возвращению.
Летели молча. Мефф был взбешен — поверил интуиции, которой, яснее ясного, у него оказалось не слишком много. Примерно через час они уже были над континентом, точнее, поразительным флоридским коктейлем из воды и земли, краем болот, пустошей и аллигаторов. Пилот намеревался свернуть в сторону Форт‑Лодердейла, но что‑то заставило Фаусона сказать:
— Минуточку. Еще немного на север.
Вероятно, заговорило недооцениваемое седьмое чувство. Потому что прошло всего четверть часа, когда пилот выдавил: — Язви его!
Над болотами разгорелся небольшой золотисто‑зеленоватый кружочек. Некоторое время он висел неподвижно над трясиной, потом скрылся меж деревьев. Опустился. А может, нырнул?
Спустя минуту самолет уже был в том районе. Куща зелени, подсвеченная бледно‑зеленым светом, резко выделялась на черной поверхности болот.
— Сесть сможете? — взволнованно спросил пассажир.
— Должен, — ответил не менее возбужденный пилот.
Местность казалась совершенно необитаемой. Когда они опустились ниже, за границами рощи, в которую нырнула летающая тарелка, болота погрузились во мрак. Каким образом Билл отыскал достаточную лужу, чтобы посадить самолет, навсегда останется его тайной.
Фаусон встал на более твердый грунт. В руке у него был фонарик, в кармане спрей с адским пламенем. Пилот не горел желанием покидать кабину и заявление Меффа «Я пойду один» принял с явным облегчением.
Здесь, на земле, во мраке, все было крупнее, раскидистее, чем казалось сверху. Фаусону понадобилось около получаса, чтобы добраться до места посадки таинственного летающего объекта. К счастью, местность была здесь посуше и обошлось без купания.
Дьявольский Посланник не ощущал страха, самое большее — возбуждение. После того, как ему удалось вовлечь в оперативную группу Дракулу, Франкенштейна и Вурдалака, а особенно после похищения Бандальеро, он поверил в свои чертовы возможности. Поверил в счастливую, хоть и темную звезду. Его беспокоило лишь: не улетела бы тарелка раньше времени. Наконец он снова увидел неземной свет. Подошел поближе, тарелка, словно шляпа, сидящая слегка набекрень, висела над землей, не издавая ни малейшего звука, золотом горело открытое чрево, салатовый свет исходил из опояски космической салатницы. Он не заметил никого из экипажа, пока рядом не зашевелились кусты. Их было двое. Зеленые, словно лесные ящерицы, худощавые, с одним горящим глазом, будто у греческих циклопов. Они тащили за собой двух небольших аллигаторов… Неужто, ужин?
— Шестью шесть, — уверенно сказал синьор Дьябло.
Тот из зеленых, что пониже, лениво обернулся.
— Чего надо?
— У меня к вам дело, я по поручению…
— Чего тебе надобно, человече? — спросил тихо, но малосимпатично второй из НЛОвцев. — Видишь, мы заняты. Мы не пристаем к тебе, так и ты не лезь в наши дела.
В принципе, Мефф был вежливым, мягким, легко дающим сбить себя с толку типом. Сейчас же ощущение власти и выполняемой миссии приглушили в нем всю его благовоспитанность. Он выхватил баллончик с адским пламенем и, видя, что Зеленые считают тему исчерпанной (по какой‑то световой полоске, возможно, фотонному лифту, они начали въезжать в тарелку), выкрикнул:
— Стоять! Именем Вельзевула! Люцифера! И шести князей тьмы!!
Более высокий пассажир Летающего Блюдца не прореагировал, тот же, что пониже, передав первому крокодила, вернулся. Его зеленое треугольное лицо позеленело еще больше.
«Что‑то тут не так», — подумал Фаусон и нажал кнопку.
Но прежде чем адское пламя вырвалось из баллона, из пальцев Зеленого прыснула светлая струя, которая тут же выбила спрей из рук сатаны, НЛОвец подошел к Меффу, многозначительно посмотрел на него так, что слова «Субординация, Пекло и Инструкция» застряли у того в глотке, и бросил кратко, доходчиво, по‑людски:
— Топай отсюдова, чертов сын!
«Племянник,  — писал, не играя больше в сантименты и не разбрасывая комплименты, дьявольский дядюшка, — не понимаю твоей растерянности. Ты читаешь мое четвертое письмо с суточным запозданием… Сдается, ты думаешь, будто все можешь сделать сам. Идея зачислить НЛО в агенты Низа могла родиться только в пораженном благосостоянием уме спеца по капиталистической рекламе…» 
«Ну, дает дядюшка!»
«… однако попытка свалить в одну кучу все элементы, не помещающиеся в рациональном мире, приводит мне на ум манипуляции одного систематика‑естественника девятнадцатого столетия, который нас, дьяволов, недолго думая причислил к парнокопытным. У НЛО столько же общего с нами, сколько у специалиста по воспоминаниям о будущем Дёникена с генералом Деникиным, а у изготовителя штанов Вранглера с генералом Врангелем. Вот до чего доводят самостоятельные действия и чрезмерная самонадеянность, пока ты еще на стажировке. Не думай, конечно, парень, что я пытаюсь задушить твою инициативу, но в данной миссии нам гораздо нужнее прагматичные спецы, чем неумеренные активисты. Однако довольно об этом. Чтобы удовлетворить твое любопытство, поясню, что тайна НЛО ясна как термоядерный взрыв. Зеленые  — пришельцы из иной космической системы, прибывающие к нам через седьмое с половиной измерение с конкретной и по‑своему благородной целью. Чувствуя, а может, располагая неопровержимыми доводами, что земная цивилизация приближается к концу, они поспешно документируют ее. Заметь, первые систематические упоминания о неопознанных летающих объектах появились вскоре после Хиросимы. В то же время начал активно действовать их транспортный паром в Бермудском Треугольнике, с помощью которого сотни и даже тысячи землян нашли безопасный приют в галактическом этнографическом музее. Там же оказались и различные наши коммуникационные древности, вроде самолетов, яхт и т.д. Ты можешь сам додумать, почему без вести пропали несколько известных человек и отчего саркофаги гениев и прочих фараонов обычно пустуют. Как ты думаешь, где живут по сей день Шекспир и Леонардо, почему похищены останки Пикассо, подмененные чьей‑то трухой, кто причастен к так называемому вознесению Ромула и Ильи‑пророка, успению Будды, возвеличению Магомета? Что касается нас, то мы с Зелеными несколько тысяч лет назад подписали пакт о ненападении и невмешательстве во внутренние дела, даже если одна из сторон того пожелает. А посему как можно скорее позабудь о неприятном инциденте. Времени на организацию группы у тебя осталось немного. За работу, коллега! Твой по‑прежнему всепонимающий и всепрощающий дядя». 
«За работу! Но какую? — простонал Мефф. Он не выспался, его искусали москиты, он едва час назад вернулся с болот. — Что мне делать, дядя?»
На клочке бумаги, пониже подписи, неожиданно проступила строчка дрожащих, стародавних каллиграфических букв:
«Делай свое дело!» 

XI

Последняя утопленница с прозаическим именем Сьюзи Уотерс пребывала вместе с группой людорыб на одной из покинутых ферм при дороге на Эверглейдс. Мефф получил эти сведения от старого портье океанариума в Майами, в котором Сьюзи Уотерс работала десять лет, участвуя в эффектных играх с дельфинами, прежде чем ее захватило еще жидковатое в то время движение неохиппи, уходящее, как утверждали его пророки, корнями в христианство, а ежели вырвать его с корнями, то и того глубже.
Секта людорыб исповедовала возврат в океан. Ежегодно группы молодых людей собирались в укромных местах, предаваясь размышлениям, отправляя черные богослужения, впадая в мистические трансы, чтобы в конце концов обрести сверхчеловеческие способности, позволяющие им жить под водой. Один из последователей, которого когда‑то заслушивали в ФБР, утверждал, что после достижения духовного совершенства, отвержения всего преходящего и однодневного (все их имущество, как правило, переходило к общине, хотя конкретно им распоряжалась жрица) наступал день Великого Крещения. Вся община с песнями и плясками направлялась к берегу, обычно моря, и коллективно ныряла.
Большинство делало это добровольно, но некоторым приходилось помогать, а особо упирающимся привязывать к ногам грузила. Свидетелей церемонии никогда не оставалось. Только иногда неласковое море выбрасывало на живописный берег Флориды либо Мексиканского залива несколько раздувшихся, не поддающихся опознанию тел. Семьи, которые до того получали полные энтузиазма письма членов общины, естественно, ничего не узнавали о массовом и тотальном крещении. В последних письмах, которые Сьюзи иногда диктовала своим последователям, говорилось о дальних походах, в чем легковерные американцы не видели ничего подозрительного. Кстати, мисс Уотерс долго не засиживалась на одном месте. Обычно в тот же день она перебиралась в другой штат и меняла фамилию, дабы заново вылавливать кандидатов, желающих возвратиться в лоно праокеана. Умение гипнотизировать на расстоянии позволяло ей долго и успешно обделывать свои делишки. Ее девиз: «Жизнь вышла из моря, в море же найдет избавление» — не вызывал подозрений. А идея совместной жизни группы молодых людей, пропагандирующих совершенство тела и духа, полностью одобрялась демократическим обществом.
Рифом, с которым столкнулась наша русалка, впрочем, не рифом, а рификом, оказался Джин Хантер, юный репортер одной малоизвестной газеты штата Пенсильвания.
Хантер был спортивным журналистом адвентистского вероисповедания, серьезно относящимся к своим обязанностям. Одной из них была опека над сестрой Раквель. Родители их давно умерли.
Пока Раквель была маленькой, слушала тетку и поверяла брату свои проблемы, у него не было хлопот. Однако позже, когда редакция стала посылать Хантера на панамериканские игры, чемпионаты мира и олимпиады, он решил, что необходимо поместить сестру в элитарный колледж. Джин не обращал внимания на то, что, начиная со второго года обучения, письма от Раквель стали приходить не из университетского городка, а с пляжных районов Калифорнии и в них часто появляется мотив воды, рыб, знака Водолея и так далее. Он обеспокоился лишь, когда они перестали приходить вообще. В колледже ему сообщили, что мисс Хантер много времени уделяет плаванью. Неприятной неожиданностью оказалось изъятие из банка всего, что числилось на личном счету Раквель, и исчезновение шкатулки с семейными драгоценностями.
Полупарализованная и склеротичная тетка сказала лишь, что Раквель в один прекрасный майский день явилась на несколько часов, покрутилась по дому, велела передать привет Джину и исчезла. Была она исхудавшая, бледная и казалась полуотсутствующей. На вопросы об успехах в учебе отвечала, что все в порядке, а в туалете нацарапала шпилькой для волос знак рыбы.
Разумеется, она была уже совершеннолетней и имела право поступать по собственному разумению, но когда в течение полугода она не давала о себе знать, Хантер потерял терпение. Отыскал письма сестры. Два последних были проштемпелеваны в Сан‑Рафаэле, небольшом городке, лежащем на берегу залива к северу от Сан‑Франциско. В одном из конвертов оказался снимок. Раквель в купальнике из серебристой ткани, напоминающей чешую, улыбалась на фоне рекламы пива. За ней, не очень четко, были видны какие‑то постройки. На следующий день брат прибыл во Фриско. Неделю потратил на то, чтобы отыскать на окраине Сан‑Рафаэля место, где сделаны снимки. Придорожная реклама располагалась на фоне старого разрушенного пансионата неподалеку от моря. Ободранная табличка сообщала, что объект продается, но служащий с бензоколонки утверждал, что хотя официально никто не спешит с наймом, время от времени там останавливаются кочевые группы молодежи, постхиппи, сторонники освобождения индейцев, нудисты или вегетарианцы. Джин показал ему фото Раквель. Сначала бензинщик, вроде бы, узнал девушку, но быстро потерял желание разговаривать, стал отделываться от журналиста односложными фразами, ссылаясь на скверную память и массу прошедших перед ним лиц. Он явно лгал. Если Раквель находилась в покинутом доме достаточно долго, он должен был ее видеть. Джин вломился внутрь. Вломился — в данном случае явное преувеличение, он попросту вошел: дом не был заперт. Сезон миновал, ни одного непрошеного жильца в огромной двухэтажной развалюхе, запущенной и грязной, не оказалось. Хантер нашел многочисленные следы пребывания различных обитателей, банки из‑под пива, кока‑колы, окурки с марихуаной, флакончики из‑под лекарств, газеты. Однако все было довольно свежим. В нескольких местах разрушенного дома Джин обнаружил свежую штукатурку. Кто, любопытно было бы узнать, занимался ремонтом чужой развалюхи? Под штукатуркой не оказалось ничего интересного. То, что было там прежде намалевано, содрали до кирпичной кладки. Только на потолке, на одной из неокрашенных деревянных балок, виднелся выцарапанный гвоздем знак рыбы.
Одним из немногих соседей пансионата была бензоколонка. Немногочисленные обитатели нескольких халуп отличались спартанским немногословием. Одна старушка после долгих расспросов вспомнила о группе молодых людей, которые жили в пансионате и занимались развратом. Каким именно развратом, она уточнить не смогла. Но они ничего не крали, очень любили бегать и купаться нагишом. Потом выехали. Полгода тому, как выехали.
Хантер пошел на пляж. Обычный дикий берег, грязный и давно не посещаемый. Табличка на столбе предостерегала от купания. К тому же и пора была неприятная, ветреная. Помощником Джина стал Лео, товарищ по институту, работающий в отделе происшествий одной из местных газет. Когда они установили, что последнее письмо от Раквель приходится на конец мая, Лео заглянул в личную картотеку убийств, похищений и несчастных случаев.
— Любопытное дело, — бурчал он, — во второй половине июня именно в этом заливе выловили трупы нескольких нагих молодых людей. Лишь четверых удалось опознать. В основном это были дети из приличных домов, сбежавшие от родителей и болтавшиеся по стране в поисках приключений.
— А остальные? — спросил Хантер.
— В этой стране ежедневно пропадает без вести несколько человек. Трупы были в состоянии почти полного разложения, не удалось идентифицировать большинство тел.
На следующее утро в полицейском архиве ему показали горсть предметов, обнаруженных у утопленников. Золотая цепочка со знаком водолея. Браслетик. Часики. Колечко… Колечко он узнал сразу. Он сам купил его Раквель на шестнадцатилетие.
Лео считал, что молодежная компания, наглотавшись и накурившись наркотиков, отправилась на ночное купание с известным результатом, и не намерен был усматривать тут каких‑то более таинственных обстоятельств. В тот день они нашли анонимную могилу Раквель, полиция показала потрясающую фотографию тела после двухнедельного пребывания в воде. Только прекрасные рыжие волосы остались теми же.
Лишь год спустя, во время теннисного турнира в Сан‑Антонио, из случайно попавшегося на глаза репортажа о религиозных общинах штата Техас Хантер узнал о секте людорыб. В редакции еженедельника ему сказали, что речь идет об очень небольшой группе молодых людей, совершенствующихся физически и психически путем постоянного контакта с водой.
— Это гораздо здоровее, нежели давние хиппизмы. У них милейшая жрица, мисс Крафт. Кажется, чемпионка Луизианы 1958 года в вольном стиле, — информировал его здешний коллега по профессии.
И все было бы в порядке, если б не специфический способ изображения рыбы на фирменном значке. Такой же, как в ванной Раквель и в покинутом пансионате над заливом Сан‑Франциско.
Неподалеку от местности с богоубийственным названием Корпус‑Кристи, вблизи одной из тысячи лагун, украшающих эту часть Мексиканского залива, расположена просторная покинутая ферма, напоминающая телевизионную Пандерозу.  Была предвечерняя пора, когда молодой человек в обшарпанных джинсах вошел на территорию, иллюминированную цветными лампочками. Его сопровождали две девушки‑охранницы. На террасе, погрузив голову в наполненную водой детскую ванночку, стояла на коленях нагая женщина, с которой время обошлось невероятно мягко, оставив ей тело двадцатилетней. Вокруг нее ритмично раскачивались из стороны в сторону несколько десятков молодых людей, чистеньких, коротко остриженных и тоже нагих. Из динамика лился шорох волн, расплывающихся по песку, и тихий шепот не то молитвы, не то безмелодийной песни о пражизни и праокеане, воде, бесконечности, воде, счастье, воде… Кроме охранниц, вооруженных автоматами, никто не обратил на пришельца внимания. Погружение жрицы длилось долго, может, с четверть часа, наконец она подняла голову. В отличие от юного тела о ее возрасте однозначно свидетельствовали неестественно белые, бескровные щеки и морщинки вокруг зеленых, полузмеиных глаз.
— Кто ты? — спросила она.
— Странник, алчущий смысла.
— Кто прислал тебя?
— Судьба, играющая нашими земными костями.
— Ты любишь воду?
— Вода — начало и конец.
— Вижу, ты читал мою книгу, — заметила мисс Крафт.
— Она всегда при мне!
Последователи мисс Крафт приходили в себя. Немного отуманенные, немного сонные. Парами, нежно обнявшись, они удалялись в глубь строения.
— Хочешь испить из моего источника? — спросила жрица.
— Жажду погрузиться в него.
Они провели вместе ночь. Джин никогда не встречал столь изумительной любовницы. Это была разбушевавшаяся стихия и воплощенное сумасшествие. А ведь даже в минуты всеобъемлющего единения он ни на мгновение не забывал, что мисс Крафт (она же, как мы знаем, Сьюзи Уотерс) виновна в смерти Раквель.
Он остался на ферме. Позволил втянуть себя в ритм тренировок, медитаций и игр. Жизнь протекала легко, казалась одним огромным праздником. Здоровая натуральная пища (в хозяйстве общины были две коровы и три козы), простые увеселения и чувство беззаботности заполняли теплые, солнечные дни. Джин поддался этому убаюкивающему ритму, однако, не потерял чуткости, но каждый прожитый день говорил о том, что его опасения беспочвенны. Правда, жрица требовала послушания, запрещала выходить с фермы поодиночке, имела собственную стражу и, кажется, собственных осведомителей, но во всем остальном была симпатичной, душевной… Он чуть было не полюбил ее. Хантер тоже не покидал фермы, однако у него был небольшой приемопередатчик, с помощью которого он связывался с другом Франком, коллегой из отдела водного спорта, поселившимся неподалеку. Этот аппарат Джин держал в дупле сгнившего ствола, и обычно пробирался к нему в сумерках.
Вначале ему было трудно всерьез принимать философию людорыб. Он считал, что это скорее всего аллегория. Однако по мере продолжения странного курса его иллюзии понемногу рассеивались.
— Через очищение тела мы придем к совершенству, — говорила жрица. — А совершенство лежит на расстоянии вытянутой руки от нас, — и она демонстрировала сказанное.
Может, это были трюки, но она действительно могла часам находиться под водой (Хантер, разумеется, понятия не имел, что попал к русалке), левитировать над землей, или пробивать тело навылет вязальными спицами. Кроме того, она любила деревья и змей, но больше всего воду.
«Когда мир погибнет в атомном пожарище, только в море мы найдем избавление», — таков был ее девиз.
Все большее число молодых людей приходили к убеждению, что они уже достигли совершенства. Они охотно записывали на имя общины свое имущество, из кратких побывок дома привозили драгоценности и наличные деньги. Приближалась самая короткая ночь в году. Ночь крещения и испытания. Хантер уже знал много, однако, хотел познать проблему до конца. Добыть доказательства. Пробы пищи, которые он передавал Франку, содержали, как показал анализ, все больше наркотиков, соединяющих по своему действию страсть с безволием и чрезмерную впечатлительность с интеллектуальным отупением.
Рано утром, в день, предваряющий ночь святого Иоанна (будучи адвентистом, он в святых не верил, но в секте людорыб должен был забыть даже о праздновании субботы), он попался. Сьюзи созвала общину, транслируя через динамик усиленный шум моря.
— Это чье? — спросила она, размахивая приемопередатчиком.
Никто не признался. Провели публичную исповедь. Она тоже не выявила виновного. Джин благословлял тренировку воли, которая позволила обмануть даже тонкие органы чувств Русалки. Он надеялся, что Франк, располагая таким количеством доказательств, вызовет помощь. Однако минул полдень и ничего не произошло. Во время послеполуденных размышлений, когда жрица снова погрузилась в ванну, а остальные верующие — в транс, Хантер выскользнул из Круга и покинул ферму по ранее обнаруженной тропинке через заросли. От палатки Франка его отделяли два километра. Но не надо было бежать так далеко. В двухстах метрах от фермы он наткнулся на тело, покрытое плотным слоем техасских муравьев. Франк был мертв уже часа два. Джин потерял голову. Хотел бежать, но через несколько минут понял, что бежит к ферме. Пытался завернуть. Напрасно. Рядом с ним выросла Фара, длинноногая стражница с автоматом.
— Где ты болтаешься во время Великого Сосредоточения? — проворчала она, приоткрывая прелестные, но хищные зубки.
— Ходил оправиться, — неудачно солгал он.
Она велела ему возвращаться в Круг. Пожалуй, она тоже была немного взвинчена. Как он успел заметить, стражницы только формально входили в общину. Они не участвовали в сосредоточениях, столовались отдельно ото всех вместе с Сьюзи, избегая таким образом одурманивающих наркотиков.
До полуночи он не мог даже и думать о том, чтобы вырваться из группы. Ему с трудом удалось симулировать принятие пищи, в которой должна была содержаться усиленная доза наркотика. Около восьми вечера все погрузились в сон. Все, за исключением Сьюзи и стражниц. Прикинувшись спящим, Джин из‑под полуприкрытых век наблюдал как стражницы поспешно снимают лампы, упаковывают в автомобиль оборудование, в том числе и личные вещи общинников. Старательно обыскивают дом. Только бдительная Фара неподвижно стояла во дворе и следила за спящими. Мысль о бегстве походила на мечту отрубленной головы воссоединиться с телом. Сигналом побудки был звук волн и магнитофонный крик чаек. Все вскочили, чрезвычайно возбужденные. Потекли слова молитвы:

«Пришел час,
Час Великого Крещения!
Погрузимся в истину,
Да покроет она нас хрустальной гладью.
Вернемся в природу,
Уйдем в воду,
Станем водой!
Уйдем в воду,
Станем водой!»

А потом начался сумасшедший головокружительный спринт. Все на ходу скидывали остатки одежды. Позже их собирали стражницы. Легкие, как перышки, как космонавты на Луне, подскакивая в удивительнейших тройных прыжках, девушки и юноши мчались, стремились, летели к пляжу. «Мы легкие, умелые, бессмертные», — звучали слова заученного гимна. Уже у самой воды Джин кинулся в сторону и влетел в кусты.
Тем временем несколько десятков молодых людей спустились на пляж. Море было темное, бурное.
В трансе они прыгали в глубину. Крики радости заглушал гул и всплески воды. На скале появилась Сьюзи. Надо сказать, она прекрасно выбрала этот заливчик, невидимый как с полного моря, так и с суши.
В руке она держала сильный фонарь. Осветила волны. Некоторые из приверженцев веры, видимо, отрезвели, потому что пытались плыть, взывать о помощи. Двое взобрались на скалу, но их там уже ждали стражницы, вооруженные длинными жердями. Нескольким отчаянно кричавшим пловцам прицепили к ногам железные скобы. А потом случилось то, чего Хантер не мог понять. Сьюзи прыгнула в воду, вместо ног у нее оказался хвост, покрытый рыбьей чешуей. Прыгая по волнам, она мчалась навстречу бушующим гривам прибоя.
Неожиданно она обернулась. Подняла правую руку и крикнула. Пять стражниц сразу же бросили жерди, принялись вопить и размахивать руками. Это был крик страшный, отчаянный, болезненный. Крик человека, которого обманули и который не может понять, почему и зачем. Хантеру показалось, что он спит. Бегая по пляжу, девушки стали уменьшаться, их голоса делались все пискливее. И вдруг они начали отрываться от песка. Их руки покрылись перьями, тела стали совсем маленькими, а крик — обычным криком чаек. Еще минута, и стая рассыпалась, носясь над волнами, поглотившими людорыб. Джин убежал.
В придорожном мотеле записал свои показания на магнитофоне и выслал кассету в ФБР. Ожидая трансконтинентального автобуса, пошел немного передохнуть. Он получил очень хороший номер на пятом этаже. Поскольку он попросил его разбудить, ему позвонили в половине седьмого. Никто не ответил. Горничная обнаружила, что ключ торчит в скважине со стороны комнаты. Дверь выломали.
Хантер лежал одетый, в костюме и туфлях, на дне заполненной водой ванны. Смерть наступила в результате утопления. Никаких признаков насилия. Только живущий напротив старичок утверждал, что около восемнадцати часов видел вылетающих из окна огромных чаек.
Дорога в Эверглейдс идет по самому центру флоридских болот, трясин и разливов. Это район испарений, нездоровый, неприятный. Показания Джина Хантера стали известны Меффу благодаря болтливости одного из пронырливых газетчиков, который опубликовал большую статью после случая с исчезновением магнитофонной пленки репортера из архива ФБР. Разумеется, в статье не упоминалось имя Сьюзи Уотерс (у нее в запасе было много имен), не было и намеков на то, что секта людорыб из Корпус‑Кристи может иметь что‑либо общего с существующей почти год общиной во Флориде.
Фаусон ехал быстро и благодарил конструкторов из «Дженерал Моторс» за климатизацию салона. Он вводил машину в широкий вираж и тут его остановили двое полицейских. Дорога была перекрыта. На обочине стояло около двух десятков автомобилей. Крутились фоторепортеры.
— Что случилось? — поинтересовался Мефф.
— Наконец‑то до них добрались, — заметил красномордый репортер из «Вашингтон Пост».
— До кого?
— До людорыб. Давно за ними охотились. А сегодня, сдается, прихватили компанию при попытке коллективного утопления!
— Когда?
— Несколько часов назад, в середине ночи. Сейчас идет облава на этих бешеных эриний. Жрицу и ее стражниц.
Над головами затарахтел вертолет.
— Отлично сработано, — сказал репортер. Операция, действительно, была проведена прекрасно.
Когда толпа ошеломленных кандидатов в утопленники оказалась на краю залива (видимо, на сей раз Сьюзи решила не рисковать в открытом море), их встретили вынырнувшие из воды аквалангисты. Прожектора залили район фермы потоками света. Из зарослей выскочили вооруженные полицейские. Стражницы словно ошалели. Одна из них принялась бестолково палить из автомата» но ее прикончил меткий выстрел снайпера, другие пытались нырнуть в джунгли. Две последние упали на колени, распевая гимн смерти. А сама Русалка?
Она только на мгновение потеряла самообладание. Потом замкнулась в одной из каморок. Ее тут же окружили агенты. Призвали сдаться. Тогда из каморки начали выползать змеи. Сотни змей самой разной величины. Пораженные функционеры принялись стрелять в гадов из автоматов.
Зрелище было необыкновенное. Клубки змей, разрываемых пулями, живой клубок гадин в свете прожекторов. Утопленница воспользовалась замешательством. Через крышу выбралась на крону дерева, ловко перескочила, словно белка, на другое.
— Туда, туда сбежала! — крикнул один из полицейских.
Однако было поздно. Главная виновница была уже вне кольца облавы. Ее поглотила зеленая, влажная пуща, которая была ее естественной стихией.
Однако преследователи не теряли надежд. Новые подразделения образовали более широкий круг. Патрули прочесывали лес, в воздухе кружили вертолеты. Привели собак, те тут же взяли след. На ночь Крещения жрица умастила тело особо пахучими маслами.
Около 8:00 погиб старший сержант Карсон. Его удушили маленькие женские ручки с длинными коготками. Спустя четверть часа патруль из трех человек наткнулся на согбенную старушку, занятую сбором даров леса.
Попытка установить ее личность окончилась трагически. Один из полицейских погиб, застреленный из пистолета старшего сержанта Карсона, другому удар, нанесенный с поразительной точностью, раздробил солнечное сплетение, третий — захлебнулся в небольшой грязно‑желтой луже. Тот, кто все это сделал, должен был обладать нечеловеческой силой.
Мефф Фаусон стоял и беседовал с корреспондентом «Вашингтон Пост», чувствуя, что обязан вмешаться и помочь коллеге. Но как?
Вдруг он почувствовал холодную дрожь. Обернулся. Из микроавтобуса, остановившегося за ним, вылезло несколько священников, у самого высокого было лицо испанского инквизитора. Фаусон в нормальных условиях относился к священникам безразлично, однако на сей раз почувствовал себя не в своей тарелке.
Итак, они взялись за ум. Вызвали заклинателя бесов.
Он пытался держаться нормально. Вернулся к машине. Начал ее отводить назад. Для этого повернул голову и тут же встретился взглядом с глазами «испанца». Почувствовал слабость. В горящих очах «раба божьего» была сила, с какой Мефф до сих пор не встречался.
«Меня распознали», — подумал он и врубил задний ход. Чувствовал, как его покидают силы. Тем временем священник повернулся к своему соседу с добродушной внешностью приходского священника, и одновременно достал из кармана маленький крестик.
Неосатана облился потом. Последними усилиями слабеющих мышц выжал педаль газа. Автомобиль словно сумасшедший рванулся назад. Продолжая ехать задом, Мефф добрался до поворота. Здесь слабость прошла. Он развернул машину и снова помчался не думая ни о Русалке, ни о миссии, мечтая лишь о том, чтобы никогда больше не встречать испанского священника.
В полутора милях дальше на дорогу вышла женщина. Практически она просто прыгнула ему под колеса.
— Ну, везет! — бросил он сквозь зубы.
Женщина, пожилая американка в фиолетовом парике и огненно‑красной накидке, бесцеремонно бросила:
— В Майами.
Он уже собирался буркнуть что‑то неприятное, когда ему в голову пришло, что с пассажиркой он будет не столь подозрительным.
Пригласил ее сесть. Тронулись. Женщина молчала. От нее исходил такой сильный аромат духов, что Мефф вынужден был широко раскрыть окна. Через милю их ожидал завал. Мефф беспокойно вглядывался, ища среди полицейских попа. Попа не было. Пока он лихорадочно раздумывал, что делать, услышал рядом тихохонькое:
— Шестью шесть!
Он, словно буря, пролетел завал, протаранив два мотоцикла и несколько бочек. Было ясно, что со следующей преградой у них дело так гладко не пройдет. Однако Русалка не теряла самообладания.
— Исчезать умеешь? — спросила она.
— Только проникать через традиционные строительные элементы.
— Заклятия разнятся всего одним словом. Но я стою слишком низко на служебной лестнице, чтобы выговорить его лично. Кроме того, на это требуется около пятнадцати минут.
Она сообщила нужную формулу. А потом, когда Мефф произносил ее соответствующим тоном, прижалась к нему, такая женственная, беспомощная, какой только и может быть нормальная женщина. Вместо запаха духов, улетучившихся, как воспоминание о туристке, труп которой без парика и одежды стыл где‑то в кювете, всего сильнее ощущался ее естественный аромат — воды, водорослей, тины и даже немного свежей рыбы.
Когда из‑за поворота появился голубой «форд», капитан дал сигнал. Стрелки опустились на колени за преградой. Местный пастор поднял библию… Однако автомобилю, видимо, надоело таранить преграды и он остановился в метре от завала. Полицейские подбежали, держа оружие наизготовку. Открыли дверцы. Внутри было пусто, хотя аромат духов еще не выветрился.
Капитан выругался. Пастору очень хотелось сделать то же самое. Однако они не собирались сдаваться. Пешком беглецы не могли уйти далеко. Один из солдат отвел машину за завал, остальные двинулись вперед. Прошло, вероятно, минут пять, когда предоставленный самому себе автомобиль начал медленно‑медленно катиться по обочине. Потом заворчал двигатель, автоматически переключилась скорость.
«И снова удача!» — удовлетворенно подумал Мефф Фаусон. Ибо он относился к тому весьма распространенному типу людей, которых поражение расхолаживает, успех же, пусть даже и незаслуженный, окрыляет.

XII

Очередное совещание состоялось в весьма узком кругу. Кроме Толстощекого и Альбиноса в нем принял участие некий лысый субъект, до того на штабных конференциях не появлявшийся. Перед Седым лежала рельефная карта мира, причем рельеф карты соответствовал не рельефу местностей, а иллюстрировал степень материализации жизни. Расцветки говорили о доминирующих религиях, а определенные знаки указывали на невралгические пункты планеты — места чудес, центры Зла, регионы усиленной развращенности либо вольномыслия.
Для начала Альбинос и Херувимчик поочередно отчитались о результатах наблюдения за Меффом Фаусоном. Не забыли о его эскападах в библиотеки, о прибытии Мэрион, о заинтересованности Гавранковой.
— Почти неделю поднадзорный ведет себя как типичный ученый, не дает никаких поводов к подозрению. Если не считать того, что он окружил себя дьявольской свитой.
— Это‑то меня и беспокоит, — вздохнул Седой. — До дня опасного расположения светил осталась неделя, а этот тип разбазаривает время, словно у него в распоряжении вечность.
— Может хочет усыпить нашу бдительность?
В свою очередь Лысый сообщил о странных событиях, которые в последние дни произошли на нескольких континентах. Освобождение Вурдалака, неожиданное исчезновение барона Франкенштейна, удивительные происшествия с сектой людорыб.
— И заметьте, всякий раз к этому причастен некий Маттео Дьябло.
— Я проверял по картотеке, у нас он не значится, — сказал Толстощекий.
— А я установил, что ни один человек, носящий имя синьор Дьябло, никогда не занимался сардинной промышленностью, — добавил Альбинос.
— Кроме того, мне удалось выяснить, — продолжал Лысый, — что вскоре после посещения таинственным итальянцем Вены, скрывавшийся там Дракула прикрыл магазинчик и выехал на отдых, не сообщив куда. Что сие означает?
Седой нахмурился.
— Что означает? То, что Дьябло — законспирированный чиновник либо осведомитель Великого Низа. У меня это не вызывает сомнений. Но в чем его задача? Отвлекает ли он наше внимание от временно бесцветной фигуры Меффа Фаусона, или же…
Сотрудники раскрыли рты.
— Или же получил задание привести в состояние готовности всех недобитков Зла, а если так, то наши наихудшие опасения могут оправдаться!
— Не исключено также, — вставил Лысый, — что истинны обе версии.
— Так или иначе, нам должно приступить ко второму этапу нашего наступления, — голос шефа звучал решительнее, чем когда бы то ни было.
— Вариант «А‑3». Готовность по тревоге для всех регионов. Отменяю отпуска, участие в паломничествах и новеннах. Подвариантом «Ж‑6» займетесь вы, — он указал на Лысого, — а что до синьора Дьябло…
— Неплохо бы установить, кто таков этот подлец! — сказал Альбинос.
— Кое‑что нам известно. Случайно во время облавы на Утопленницу он столкнулся с отцом Мартинесом.
Толстощекий аж причмокнул от удивления.
— Самым лучшим изгонителем бесов в Соединенных Штатах?
— Именно. Мартинес видел его всего секунду, но совершенно уверен, что синьор Дьябло — дьявол, правда, еще неопытный и юный…
Секретарши внесли кофе и пирожные. В кулуарах конторы еще не ощущалось того беспокойства, которое уже начало охватывать специализированные агентства и отделы анализа.
— Итак, план на ближайшие часы у нас есть, — сказал Лысый, — теперь надо бы подумать, куда синьор Дьябло направляет стопы свои?
— Я почти уверен, что на север, — заметил шеф. — У него практически не осталось выбора. — Здесь костлявый палец прошелся до самого края карты, далеко за полярный круг, где даже с пластикового макета несло холодом, вечной мерзлотой и белыми медведями. Некоторое время палец блуждал по бездорожьям тундры, наконец остановился на маленькой черной точечке.
— Ледяной Замок, — прочитал Альбинос. — Брр!..
— А потом, думаю, он вернется в Париж. Послышался звук арфы. Седой быстро распрощался с сотрудниками. Его призывало на доклад вышевитающее начальство.
Пейзаж был неприятный, как похмелье на рассвете, и тоскливый, как похороны старой девы. Бесконечная плоская тундра, однообразная, безнадежно нечеловеческая. В этом пространстве даже рахитичная березка, осмелившаяся уцепиться за тонкий слой изредка отогревавшейся почвы, могла сойти за дерево‑героя. Даже в пору, которую юмористы‑эскимосы именуют теплой, жизнь развивалась лишь в прикрытых ложбинках, не зная, доживет ли до завтра, тем более, что из свинцовых туч то и дело предостерегающе сыпался снег. Чем дальше к северу, тем просторнее становились снега, предвещая приближение области вечных льдов. Дул пронизывающий холодный ветер, хоть в минуты прояснений столбик ртути опасливо выглядывал чуть‑чуть выше нуля.
Трое мужчин, укрытых в выдолбленной в земле яме, укутанных в толстые шубы, наблюдали с помощью ноктовизора за пустынной дорогой — трактом тяжелых северных тракторов, единственных механических животных, забиравшихся в эти края. Если таинственный сеньор Дьябло решился нанести визит сатанинскому Оксфорду, то это был для него единственный путь. Случайно они выбрали отличное место для засады. Ибо никто, кроме группки сотрудников секретных служб Добра, которые подкинули эту работенку местным властям, не знал, что именно здесь дорога пересекает прямоугольник освященной земли площадью в несколько сотен квадратных метров (некогда здесь было кладбище бонитов), то есть земли, на которой неосатану можно взять голыми руками, словно бритого ежа.
Разумеется, трое служащих Полярной стражи не знали, кого они подкарауливают, равно как не могли даже предполагать, что под вывеской «Геолого‑метеорологическая станция» скрывается Всемирная школа призраков, упырей и вообще, кошмариков. Чтобы еще более расширить представление о их неведении, добавим, что перемерзшие перехватчики не имели понятия еще о двух фундаментальных вопросах. Во‑первых, Ревизор Низа мог в лучшем случае явиться только через четыре дня, к тому же при условии что: а) он успел бы на отлетающий раз в неделю самолет; б) за пятнадцать минут пересел бы в поезд, который, учитывая его перманентные опоздания, добрался бы до конечной станции через три дня, и, наконец, в) хоть один из пригодных для найма полярных тракторов оказался бы пригодным к употреблению. Во‑вторых, Мефф, которому на всю операцию было отпущено всего двадцать четыре часа, в данный момент находился в ста милях к северу, уже за пределами материкового ледника, неподалеку от Ледяного Замка.
Как это получилось? Достаточно вспомнить финансовые возможности нашего героя. В 11:25, нежно простившись с Русалкой, он уже был в самолете, направлявшемся на север, и, совершив две пересадки, к вечеру добрался до авиабазы, обслуживающей китобоев. Тут же с нее вылетел, а около четырех часов утра уже высадился почти на самом темечке глобуса, на ледяном поле в двадцати милях от побережья и в двадцати пяти от Станции имени Счастливых эскимосов. Ближе самолет не желал садиться ни за какие коврижки, с упорством маньяка держась за пределами территориальных вод.
У Фаусона были при себе реактивные сани, чудесная штука, все чаще используемая туристами приполярных районов, и запас топлива на пятьдесят миль. Был у него и парус, позволяющий перемещаться, если по какой‑то причине исчерпается горючее, но о подобной ситуации он предпочитал не думать.
Уже час, как Фаусон был в пути. Сани летели, почти не касаясь льда. Стороной перемещалась панорама побережья, образованная лбом огромного, высотой в несколько десятков метров ледника. Время от времени встречалась свободная ото льда вода. Дул резкий ветер и в неплотно закрывающуюся кабину проникал чувствительный холод, тем более ощутимый для человека, прибывающего прямо из тропиков.
Если Мефф когда‑нибудь жалел, что не находится в пекле, то это было как раз теперь. А меж тем, в этих местах температура опускалась, бывало, и ниже сорока градусов. Около пяти часов утра неожиданно послышалось ворчание и высоко, под самыми тучами, появились огни самолета. Фаусона заинтересовало, подтвердятся ли сплетни о чрезмерной подозрительности канадцев. Как ни говори, на континент он забирался нелегально. Самолет дважды облетел машину неосатаны и, не разыгрывая из себя гостеприимного хозяина, выпустил ракету, которая, однако, промахнулась — может, потому, что цель невелика — и раздолбала в пыль скалистую вершину, выступающую изо льда. Пилот явно решил, что выполнил свои обязанности, а может, у него не было больше ракет, во всяком случае, самолет улетел. Потом небо заволокло еще сильнее и пошел снег. Видимость упала до нескольких метров. Фаусон почувствовал себя уверенней. Мимо станции он, надо думать, не проедет. По имеющимся у него данным она находилась на леднике в нескольких сотнях метров от берега. Кроме того, она должна быть помечена огнями и мачтами связи. Машина Меффа быстро покинула припай, сильно потрескавшийся и подвижный, и по снежному языку взобралась на хребет ледника. Он искал недолго, около семи утра наткнулся на множество флажков и мачт с освещенной табличкой, гласящей, что именно здесь расположена исследовательская станция № 345.
Кругом, насколько хватал глаз (несмотря на прожектора, далеко «хватать» было невозможно, поскольку, кроме темноты, тут еще хозяйничал снег с дождем), раскинулась ледяная гладь. Ни следа построек, ангаров, палаток, какого‑нибудь признака человека или дьявола.
— Шестью шесть, — бросил он в туман.
Ничего. Никакого ответа. Даже эхо оказалось настолько ленивым, что не отразило ни условленного «66», ни даже более экономного «33».
Бывший специалист по вопросам рекламы выругался. Информация, яснее ясного, была ошибочной. Базу ликвидировали либо же перенесли. А может, он прибыл не туда. Он повернулся к своей машине и осовел. Сани исчезли. Сначала он подумал было, что они погрузились в снег, но, как мы уже сказали, снег был слишком жидким и неплотным, чтобы что‑нибудь прикрыть.
Фаусон еще раз осмотрелся, а когда опустил глаза, заметил бородатую морду, выглядывающую из земли в пятидесяти сантиметрах от его ботинок.
— А ты кто такой? — спросила морда и высунулась побольше. Принадлежала она приземистому субъекту в белом комбинезоне, стоящему на вершине лестницы, вырубленной в материковом льду.
— Шестью шесть, — сказал синьор Дьябло.
— Ну и что? — буркнул полярник и, подойдя к Фаусону, принялся достаточно бесцеремонно его обыскивать. Одновременно из подземного укрытия вынырнули два плотных, вооруженных пистолетами типа с наружностью эскимосов, и около семи с чем‑то собак породы лайка (он помнил по Джеку Лондону), которые, ворча, образовали круг, напоминающий костер бойскаутов. Бородач продолжал ощупывание, наконец, бросил:
— Документы есть?
Это уж было слишком. Ведь стоявший в полярном полусвете синьор Дьябло уже не был Меффом Фаусоном недельной давности, напуганным цыпленком на пограничье индустриализации и демонологии. Он чувствовал себя Полномочным Представителем Низа, руководителем великой, хоть и все еще не уточненной Миссии! Поэтому он рявкнул:
— Да кто дал тебе право, поскребыш Большой Медведицы, вывалившийся из‑под хвоста Полярной Звезды, задавать такие вопросы мне, Агенту Низа? Кто тебе, крыса ледяная, позволил стоять по стойке вольно перед единственным своим начальником, вонючка ты рыбожирная! Иль ты не знаешь пунктов пятого и двести девяносто девятого параграфа триста двадцать второго с отсылкой к декрету о Высшей полезности Зла в особых случаях, моржина, недоделанный во время весеннего гона?! (Мефф к собственному изумлению сыпал совершенно незнакомыми ему проклятиями и цитатами из сборника инструкций Низа).
Полярник побледнел. Свел каблуки, рука у него потянулась к шапке. Эскимосы пали ниц, а собаки приняли собачью позу подчинения и скуля принялись размахивать лапами.
— Прости, Наитемнейший! — крикнул полярник. — Не признал тебя в первый момент. Человек потихоньку дуреет в столь удаленном от метрополии уголке.
Фаусон не подал ему руки, а только буркнул:
— И долго мы еще будем так стоять на морозе?
Хозяин согнулся пополам, извинился за то, что пойдет первым и чуть ли не побежал, без конца бубня что‑то о необходимой бдительности и фальшивых ревизорах, которые время от времени прикидываются истинными Агентами Низа.
— Куда идем? — спросил Мефф, видя, что они удаляются от дыры во льду и снова направляются к побережью.
— Бы попали, господин, на настоящую станцию. А я веду вас непосредственно к Замку.
— Фамилия, звание, должность!
— Бельфагор. Я имею честь быть ректором заведения. Наша, вероятнее всего, избыточная бдительность была вызвана радиотелеграммой с близлежащей базы. Авиаторы сообщили, что кто‑то посторонний, простите, Наитемнейший, столь явное неуважение, крутится поблизости. Там на базе у нас свой человек.
— А вы думаете, я должен был прилететь правительственным вертолетом?
— Ну что вы! Ваше инкогнито было абсолютно оправдано. Ведь у нас с Канадой нет дипломатических отношений. Здешние власти вообще не верят в наше существование, а общественность… Ну, что ж, общественности нечего сказать на сей счет.
Ветер с моря крепчал. Бельфагор наконец остановился и несколько раз ритмично ударил о лед, отбивая первые такты марша из «Аиды». Плита поднялась и очам посланца явились широкие, выложенные красно‑черным ковром ступени. Кстати, подвижные, вроде эскалатора. В перспективе виднелись портики, скульптуры и аттики Ледяного Замка. Бельфагор сбросил масккостюм и остался в черном меховом комбинезоне с золотистой цепочкой на груди. На волосы цвета воронова крыла надел ректорский берет, который попросту снял с вешалки.
— Прошу вас, Ваше Подземство!
Они тронулись.
«Если бы канадцы знали, что скрывается под поверхностью здешних пустошей», — думал Мефф, съезжая в подледные хоромы. Вокруг лестницы раскинулись воистину необычные картины. То, что в первые минуты он принял за скульптуры и колонны, в действительности было делом рук природы при небольшой лишь помощи человека. Сталактиты, сталагмиты, натеки — все это искрилось в свете ярких ртутных ламп. Только кое‑где из‑за естественного столба выглядывал высеченный изо льда гном, ведьма либо другое паскудство, напоминающее, что это все же не дворец Снежной Королевы, близкой знакомой датчанина Андерсена.
На глаза то и дело попадались высеченные во льду буквы: «СБТ», Бельфагор пояснил, что это аббревиатура принятого здесь девиза: «Страх, Боязнь, Тревога», являющегося для юных адептов ужасизма, вампиризма и духизма указанием и ведущей нитью в будущей самостоятельной деятельности. По мере того как они опускались, все сильнее чувствовался запах серы. В принципе, было неожиданно тепло, что‑то около нуля, поэтому Фаусон с приятностию скинул шубу и шапку‑ушанку. Внизу болталось несколько полупрозрачных теней, но и те исчезли, видя приближение Его Магнифиценции, то бишь ректора, и незнакомца.
Над входом в главный коридор училища, вероятно, исполняющий роль места для прогулок, здешнего «пятачка», гордо вздымался транспарант: «Да здравствует всевозрастающий ужас и да живут ведьмы и упыри до последней капли крови!» Неподалеку виднелся ледяной глобус, отдельные точки которого были соединены черными щупальцами с местопребыванием училища.
— Это будущие резиденции наших воспитанников, — гордо молвил ректор. — Через несколько лет с нами снова будут считаться, как во времена доктора Фауста! Кстати, простите, вы никак не связаны с европейским резидентом Низа, маэстро Борутой?
Бельфагор познакомился с Борутой около пятидесяти лет назад на одном из последних конгрессов черной магии в Салеме (штат Массачусетс). Сравнительно юный упырь, родом из одного старофранцузского замка, произвел на фаусоновского дядюшку весьма приятное впечатление. Будущий ректор сидел без работы и жилья. Его замок, купленный каким‑то американским мультимиллионером, был в свое время по частям перевезен в Америку, но так и не восстановлен заново.
А тут — великий кризис. Миллионер обанкротился. Детали замка пошли с молотка, камень использовали в качестве булыжника при строительстве дорог и «нового порядка». Борута, тронутый судьбой упыря, дает ему несколько бескорыстных советов: получить образование, подрабатывать черной магией и голосовать за Рузвельта. Бельфагор внимательно слушает советы. Спустя сорок пять лет, уже будучи зажиточным бизнесменом, он наносит старику визит в его горной резиденции. Напоминает о замысле возрождения упыриного ремесла, говорит о юных талантах, которых повстречал во время блужданий по миру, подвергает сомнению тезис о погибающих видах и подвидах, классах и подклассах и просит поддержки. Хозяин обещает поднять вопрос Внизу. Адская бюрократия тянет с решением, но наконец выражает согласие и выделяет фонды. Училище приступает к работе. Развивается, щедро субсидируемое всеми кругами Ада. И уже вскоре начнет приносить свои первые плоды…
Мефф выслушал сообщение ректора, но в родстве не признался. Он не доверял типу в берете и не собирался посвящать его в свои семейные связи.
— У меня мало времени, — сказал он, — и я хотел бы приступить к делу. Я ищу кандидатов в сотрудники… — он уже хотел сказать, чтобы Бельфагор сам их выделил, когда ему подумалось, что лучше будет вначале ознакомиться со всеми учениками. Может, там найдется кто‑нибудь помоложе, посмекалистее…
Бельфагор словно угадал его мысли.
— Сейчас у нас будет большая перемена. Я ознакомлю вас с нашим «приплодом». Самые лучшие упыри, демоны, страшилы, какие только могут присниться. Ловкие, и, прежде всего, подкованные новейшими достижениями науки. Представьте себе, у меня здесь есть упырь, пишущий кандидатскую по историческому материализму, и вампирка‑анестезиолог второго года обучения. — Видя сомнение на лице Меффа, он добавил:
— Вовсе нелегко мне было собрать такое стадо. Меня тоже взяли сомнения, когда я подумал, что все наши кузены и кузины вымерли. Но, в общем, недурно, недурно. А может быть, Ваше Нижайшество желает передохнуть? У нас здесь премиленький гостевой покоик.
— Я охотно сполосну руки.
— Прекрасно, а я тем временем соберу наших удальцов.
Тут Бельфагор хлопнул в ладоши. Словно из‑под земли выскочил отвратный карлик с хитрой физиономией, красной, словно закат солнца. Отбивая поклоны, он проводил гостя в небольшую комнату эскимосского стиля, выложенную шкурами белых медведей, заполненную предметами мебели, изготовленными из моржового клыка и рога нарвала. Постель имела вид льдины и убаюкивающе покачивалась, всю же противоположную стену покрывал барельеф, являющийся копией самых ужасных видений с полотен Гойи. Подсвеченный мертвенным светом, он мог лишить сна даже безмерно утомленного путешественника. Неосатана, как многие люди, живущие интенсивно и работающие порывами, решил четверть часика вздремнуть. Этого ему было достаточно, чтобы восстановить силы даже на полдня. Он поискал выключатель и невольно коснулся стены. Какой удар! Ледяная стена, вероятно, как и поразительный барельеф, была выполнена из пенопласта… Агент Низа глубоко задумался.

XIII

Бельфагор с трудом сдерживал ярость, просматривая на экране дисплея персональные данные своих учеников и сотрудников.
— Кто же подложил мне такую свинью? — ворчал он, выдавливая слова, словно капли яда сквозь крупные лопатообразные зубы. — Ревизия за пять дней до финиша! Случайность? — В случайности он не верил. Пять лет Великий Низ давал ему свободу, оставлял в покое или присылал инспекторов более глупых, чем коровий хвост, готовых за самую мизерную взятку написать в выводах все, что он хотел, и к тому же стихами. — Если Мистер Приап , он будет жалеть об этом до конца дней своих.
Прозвищем «Мистер Приап», учитывая его чрезвычайно мужские параметры, наделили Старшего Гнома, заместителя Бельфагора по административной части. Это был прыткий полудьявол, которого в приступе фантазии вырастил некий эксцентричный ученый из университета в Уппсала, оплодотворив естественное человеческое яйцо сперматозоидом сатаны, хранившимся в одном из монастырей, который, как гласила легенда, в XVI веке посещали дьяволы. Уродец из пробирки дебютировал в возрасте шести лет, удушив своего добродея, что даже в мягкосердной Швеции вызвало всеобщее порицание. Гнома отдали в исправительный детский сад неподалеку от Гетеборга, откуда его выкрал Бельфагор, уже тогда строивший далеко идущие планы.
— Меня кто‑нибудь вызывал? — проквакал карлик, неожиданно появляясь перед столом шефа.
— У меня и без тебя полно неприятностей, — буркнул ректор.
— Может я мог бы помочь, Ваша Магнифиценция? — Гном пытался придать своему хриплому голосу мягкость тепла и покоя.
— Ты подготовил курсантов к смотру?
— Конечно. Они знают, что следует говорить, никто не выскочит без разрешения, и вообще, можете на них положиться.
— Положиться я могу только на себя, — горько вздохнул ректор, и ему очень хотелось добавить: «да и то не всегда». — Если бы еще знать, начерта дьяволы прислали этого сатану?
— Быть может, он сам скажет. К тому же вы говорили, что все покупаются…
— Попадаются служаки! — Бельфагор хотел добавить что‑то еще, но на мониторе № 22 увидел, как почтенный гость отворил дверь гостеприимного иглу.
Он тут же нажал кнопку звонка, дав сигнал на перемену, затем выбежал в коридор так быстро, будто опасался, что может опоздать к началу Судного дня. Гном пожал горбом. Всю жизнь будучи низшим чином Зла по грязной работе, он мог только издали обозревать действия своего шефа, стремящегося любой ценой удержаться на занимаемом месте. Однако сегодня его взяли сомнения. Пожизненны ли почести и льготы? Не слишком ли ретиво он проявлял верность и послушание? Разве любому, даже самому задрипанному гному не может выпасть счастливый билетик? Ведь если бы Посланник Низа знал пусть только одно из подозрений, которые давно мучили Мистера Приапа, разве остался бы ректор на своей должности хотя бы час? Может его даже в порядке наказания ускоренно отправили бы в рай?
Да, они прожили вместе несколько тысяч дней, исключая краткий период, когда семь лет назад Бельфагор влез в такие скандальные долги, что вынужден был заложить Гнома в ломбард. Следующие три сезона следует признать наиболее интересным периодом в жизни Мистера Приапа. Из ломбарда его выкупил шарманщик и возил по провинциальным ярмаркам, пока уродец не потерял терпение. Проявилось нетерпение в том, что он перерезал горло своему хозяину, обесчестил его дочь и украл значительную сумму наличными. Сбежав, он пристал к шайке бандитов, где, используя свои таланты, ловкость, силу и рост ребенка, прослыл тем, что участвовал в нескольких дерзких ограблениях, из которых самыми громкими были кража британской короны и черного чемоданчика президента США, воспользовавшись которым можно было при желании взорвать всю Солнечную Систему. А потом Приап влип. Женщина, на которую он положил глаз, оказалась агенткой Интерпола, так что он даже не заметил, когда чемоданчик вернули президенту, корону королеве, а сам он оказался в достойной сожаления ситуации. Одиннадцать государств домогались его выдачи, правда, в десяти смертная казнь была отменена, но все говорило за то, что Интерпол (в конце концов, чего хорошего можно ожидать от полиции?) выдаст его именно этому одиннадцатому. К счастью, о Гноме вспомнил Бельфагор, который неожиданно «вылез из грязи в князи» и, получив кредиты на организацию Школы упырей, вновь твердо встал на копытца. Вначале он умело подотравил карлика, а когда тот попал в тюремный лазарет, организовал ему бегство в машине с грязным бельем. Эта операция стоила карьеры двум вице‑министрам полиции, а Гном вместо камеры смертников получил приятную ямку в Ледяном Замке, куда раз в месяц ему приводили девочек из лучших агентств по торговле живым товаром, дабы он мог вволю удовлетворять свои вырожденческие страсти и оправдывать свое прозвище.
«Факт, Бельфагор — мой благодетель!» — теплая слеза стекла по щеке Мистера Приапа. Он поудобнее уселся у монитора. Одной рукой поправил контрастность, другой потянулся за бумагой и ручкой.
Отличники Центральной Школы упырей составляли череду наиболее паскудных отбросов нашей цивилизации. На их фоне Дракула действительно мог сойти за благородного аристократа, Франкенштейн — за боевого офицера, а Русалка — за американскую леди. Всю компанию выстроили в коридоре между кабинетом пыток и музеем ужасов, где, в частности, экспонировались палец Каина, пятка Ахиллеса и отдельные детали наиболее знаменитых убийц‑сладострастников — от Ландрю до вампира из Шленска (как все это Бельфагор раздобыл — дело темное).
Первым стоял тип, у которого вместо физиономии был кусочек гладкой кожи с двумя малюсенькими щелками. Это могло ассоциироваться с любой частью тела, только не с лицом. Индивидуума звали Фантомасом. Рядом, в короткой пелеринке, напрягая грудь, пыжился Гипермен, паранойяльная карикатура Супермена, что‑то наподобие индюшки, скрещенной с Боингом‑53. За ним, в вытертых джинсах, с руками, покрытыми точечками уколов, стоял Черный Тигр — субъект, который казался типичным наркоманом, если бы не кошачья морда и маленький, непрестанно шевелящийся хвостик. Дальше, вся в бинтах, покачивалась мумия, сопровождаемая двумя черными кошками и одним скарабеем величиной с черепаху. Следующая из отличниц могла вызвать лишь отвращение. Представьте себе высохшего осьминога, насаженного на туловище гигантской глисты. Имя «Женщина‑глиста» только в малой степени может охарактеризовать ее оригинальную красоту.
«На конспиративную работу при такой внешности, — подумал Мефф, — она, пожалуй, не подойдет, но, кто знает, какие задания содержатся в следующем дядином письме?»
— Вот наилучшие из наихудших, — гордо заявил ректор, — упыри, для которых нет ничего невозможного. Фантомасик, продемонстрируй!
Безликое страховидло сделало шаг вперед. И тут же его маска превратилась в прекрасно знакомую физиономию синьора Дьябло.
— Каждый, словно в зеркале, видит в нем себя. Двойник по требованию! Теперь ты, мальчик, — обратился он к Гипермену. Пелеринка закачалась. Толстяк поднялся на полметра над землей и принялся издавать пронзительные писки. — Живой эхозонд. Локализует объекты, которые не может засечь даже радар.
Пришла очередь Черного Тигра. Оказалось, он вовсе не был наркоманом. Точечки являлись элементом его кошачьей внешности, а также результатом спорадических инъекций глюкозы, которую он принимал в целях укрепления здоровья. Фаусон пытался сообразить, что может делать человек‑кот, когда дверь раскрылась и в коридор вошла одна из лаек. При виде паноптикума уродств она завыла и кинулась бежать. Только того и ждал Черный Тигр. Он кошачьим движением вытащил из полости рта искусственные челюсти и кинул вслед животному. Челюсти защелкнулись на шее пса. Раздался предсмертный вой. Тигр хлопнул в ладоши и челюсти, словно верный сокол, вернулись на место постоянного пребывания.
В это время разбинтовалась мумия. Фаусон почувствовал приятное тепло. Она была прекрасна и напоминала древнеегипетскую скульптуру Нефертити.
— Никто не устоит против ее чар! — улыбнулся ректор. — Но надо быть по меньшей мере осторожным. Ваше Нижайшество, попробуйте подойти к ней.
Агент взглянул на кошачий эскорт. Кошки, казалось, дремали. Он сделал шаг вперед. Мумия тихонечко свистнула. Лежащие на земле бинты ожили. Довольно было нескольких секунд и спеленатый, словно рулет, Мефф лежал на ковре, а огромный скарабей спешил улечься ему на лицо, чтобы заткнуть рот и нос.
— Достаточно! — захохотала мумия. Бинты опали, как засохшие листья.
— Теперь моя очередь, — сказала Женщина‑глиста.
— Пропустим, — остановил ее хозяин, — специальностью этой дамы является переваривание в течение четверти часа любой органической субстанции.
— Благодарю, — буркнул гость и краем глаза заметил очередное вылезавшее из рядов паскудство. — А это специалист по каким делам?
— У меня магнетическое влияние на женщин, — сказал скромно приближаясь Мистер Приап. — А поскольку вы не дама, придется поверить на слово.
В очередной раз Мефф поздравил себя. Отличники оказались отличными. И прежде всего давали сто очков вперед своей молодостью всем, завербованным ранее. Он уже собирался произнести сакраментальное «Беру», когда со страшным грохотом на пол коридора свалилась огромная сосулька, а за ней плеснуло немного воды.
— Неужто у вас именно сейчас оттепель? — спросил Мефф с легкой улыбкой.
Бельфагор замер.
— Исключено. Мы регистрируем все более низкие среднегодовые температуры. По нашим прогнозам ледниковая эпоха в масштабе половины земного шара наступит не дальше, чем через тысячу лет. Мы идем ей навстречу. Ад, с того момента как была изобретена шкала Кельвина, поджимает человечество как со стороны абсолютного холода, так и со стороны неограниченного жара.
— Да, да, — добавил Гном, — такая концепция зиждется на солидных основах.
Тут снова послышался глухой гул, нечто среднее между ударом и стоном. Сильный толчок бросил беседующих на стены. Ненадолго погас свет. Однако никто, кроме Фаусона, не прореагировал.
— Что это было? — беспокойно спросил он.
— Ничего, — ответил, продолжая улыбаться, Бельфагор. — Естественные напряжения внутри материкового льда, связанные с понижением температуры.
Он сделал шаг вперед. Но Мефф секундой раньше заметил то, что сейчас ректор пытался неловко прикрыть ногой. Листочек бумаги. Фаусон бесцеремонно отстранил чертового педагога и поднял листок, на котором печатными буквами было написано:
ЗДЕЗЬ ЕЗДЬ ЧИЛАВЕК!
Совершенно неожиданно на Меффа свалились обязанности следователя. Конечно, он мог к удовольствию собравшихся махнуть рукой на анонимку, но того не допускали ни серьезность его положения, ни сознание, что, быть может, это одна из тех ловушек дядюшки, с помощью которых тот собирался испытать Фаусона в деле. Мефф принялся лихорадочно вспоминать детективные рассказы Чандлера и С. С. ван Дина, пытаясь сообразить, как это делается.
Тем временем красный от ярости Бельфагор расхаживал перед строем своих питомцев, ворча:
— Кто? А ну, признавайтесь немедленно! Любопытно, что его интересовало больше: обнаружение человека в упыриных рядах или авторство злостного доноса?
Никто не вылезал с признаниями, только через некоторое время Гном поднял вверх два пальчика:
— Как всем известно, я всего лишь полудемон, но, вероятно, не об этом речь.
— Никто не знает, о чем речь. Это обычнейший поклеп.
— Сеяние хаоса! — добавил Фантомас.
— И подстрекательство! — уточнила мумия.
— А все‑таки, чья это работа? — бросил Гипермен.
— И кому это надо? — бухнула Женщина‑глиста.
— Посему, доберемся до истины и очистим атмосферу, — прервал коллективную декламацию Фаусон.
— Мы в вашем распоряжении! — сказал Приап, не обращая внимания на яростный взгляд принципала.
Мефф раздумывал минуту. Проще всего было бы испытать каждого святой водой, капелька которой сваливала с ног самого сильного из исчадий Ада.
Да, но где взять эту богоубийственную жидкость (с формулой Н2  Oсв  ) в самом центре империи тьмы? А если попробовать зеркальный тест?
Как известно каждому, даже начинающему демонологу, упыри, призраки, дьяволы и вся нечистая сила не отражаются в зеркале, причем причину сего явления не могут объяснить самые лучшие знатоки оптики.
Не отражаются, и все тут.
Испытал это на себе и наш герой. После посвящения в дьяволы он замечал, как его отражение в зеркале с каждым днем становится все менее четким. По мере того, как сатанинство захватывало его личность, контуры лица, рук делались все туманнее. Хуже всего было с утренним туалетом. Меффу пришлось привыкать причесываться и чистить зубы наощупь. С бритьем было немного лучше, хоть и дьявольски комично выглядело собирание бритвой пены с абсолютно пустого пространства над воротником…
— Принесите зеркало, — сказал он начальственным тоном.
— Вы слышали, что сказал Его Нижайшество, — подогнал Бельфагор.
Все разбежались. Ректор взял Фаусона под руку.
— Думаю, что‑нибудь отыщут, — сказал он, — хотя это будет нелегко. Не развешивают зеркала в доме, в котором ничего не отражается. Что я еще могу сделать для Вашего Нижайшества?
— Я хотел бы немного подумать. В одиночестве! — раздраженно ответил Мефф. Лакейская услужливость хозяина действовала ему на нервы. Он чувствовал, что совершенно напрасно ввязывается в самую гущу персональной борьбы и сведения счетов.
«Как люди, совсем как люди», — подумал он с горечью о своих коллегах по профессии.
Поскольку ректор отошел, а от студентов не было даже и следа, Мефф решил прогуляться. Он свернул с главного коридора, направляясь по крутой лестнице, ведущей куда‑то вглубь. Прошел, может, несколько десятков шагов, когда уши уловили совершенно новые звуки, шуршание, шум, плеск. Еще несколько метров и искусственные стены уступили место естественным пещерам ледника. Все здесь плыло, по стенам сочились струйки, образуя каскады, потоки… И все стремилось вниз, где темнело зеркало незамерзающего озерка. Так вот как выглядела снизу конструкция якобы замороженного намертво Ледового Замка. То и дело с хрустом оползали подтаявшие столбы.
«И как еще все это держится?» — подумал Мефф, чувствуя над собой миллионы тонн льда…
И именно тогда на него напали. Косматые лапы стиснули ему тело, а шею обожгло горячее дыхание. Напал белки медведь. С огромной силой он потащил Фаусона к озеру. Мефф, хоть и не был готов к борьбе с животным, отчаянным усилием высвободил одну руку и прыснул за спину огнем. Медведь взвыл человеческим голосом и отскочил. При этом он ударил Меффа так, что спасительный баллончик упал на пол и покатился по наклонной плоскости. Однако нападавший не намерен был воспользоваться минутным преимуществом. Теперь было хорошо видно, что в шкуре медведя сидит человек. Он вытащил скрытый в складках пистолет. Фаусону хотелось рассмеяться. Это была детская игрушка. Водяной пистолет, какими пользуются в некоторых странах для обливания во время празднования второго дня Пасхи. Тем не менее, когда коготь «медведя» потянул за спусковой крючок и тонкая струйка достигла Меффа, он почувствовал страшное жжение, а одновременно обессиливающий холод.
«Святая вода! — пронеслось у него в голове. — Я погиб, если он попадет мне в лицо».
Но «медведь» не повторил выстрела. Со стороны лестницы послышались многочисленные голоса. Он опустил оружие и нырнул в темную щель. Все еще дрожа, Фаусон на ватных ногах опустился ниже и отыскал свой баллон. В этот момент загорелись огни и группа отличников сбежала вниз. На некотором расстоянии за ними следовали Гном и Бельфагор.
— К сожалению, Ваше Нижайшество, — старались перекричать они друг друга, — мы не нашли зеркала. Испытание провести невозможно.
— Не беда, — ответил он, — Подойдите к краю воды. По очереди!
Первым сообразил Фантомас. Он замер на полушаге. Тут же поняли и другие. Опустилась тишина, которую нарушал лишь плеск тысяч струй и ручейков.
— Приказываю! Станьте лицом к воде. Все!
Чудища, которые после пяти лет интенсивного обучения должны были вызывать ужас, сейчас вызывали только сочувствие. Напуганные, неуверенные, они робко зыркали друг на друга.
— Ну, давайте! — повторил Представитель Низа.
— Вы слышали, что сказал Его Нижайшество? — заскрипел Мистер Приап. — Подходите к воде поочередно.
Первым двинулся Черный Тигр. Медленно‑медленно, но не успев дойти до озерка, расплакался. Идущий за ним Гипермен не плакал, а в неожиданном приступе отваги крикнул:
— Не стану позориться! Я — человек!
— И я, и я! — вдруг закричали Мумия и Женщина‑глиста, причем одновременно с отчаянием в их голосах звучало изумление, словно каждая, раскрывая себя, не имела понятия, что остальные тоже не были истинными упырями. Последним подходил Фантомас. Он стоял в тени, но когда взгляд Меффа пал на него, опустил голову, затем сорвал безликое лицо, являя помятую физиономию совершенно обычного человека.
— Внушение и мимика, — буркнул он, словно поясняя свои, казалось бы, сатанинские умения.
Итак, все притворялись, все предавались игре видимостей. Зачем? Даже Гном смотрел на разыгрывающуюся драму с возрастающим беспокойством. Наконец Бельфагор не выдержал.
— Ну, предатели! — принялся он выкрикивать, сбегая вниз. — Ну, обманщики! Ну, оборотни! Как я вам верил! Я вложил в вас столько трудов, усилий, денег… Стервецы!.. Висельники!..
— Но вы же знали с самого начала… — начал Гипермен, однако ректор взглядом заставил его замолчать.
— Молчите, негодники! Страшная вас ждет кара. Люди, люди в моей обители вечного льда! — причитал он, размахивая ректорским беретом над краем озера. На темной поверхности отражались прекрасно и он сам и золотистая цепочка, и перекосившаяся бледная физиономия педагога.
Это заметил Фантомас. Другие, вместе с Меффом, последовали за его взглядом. Спохватился и сам ректор. Проклятия увязли у него в глотке. Он стал маленьким, очень маленьким, каким может быть только неожиданно сброшенный с трона самодержец или разоблаченный обманщик. Он кашлянул, хотел что‑то сказать, но ни одно слово не слетело с его губ.
— Изволили шалить с белыми медведицами? — спросил Гном, снимая с плеча принципала едва видимый невооруженным глазом пушок. Только лицо Приапа не отражалось в холодном зеркале озера.
— Что все это значит? — спросил Фаусон, хотя мог догадаться об ответе.
Языки развязались. «Студенты», скинув искусные одежды, подбежали к Меффу и наперебой принялись обвинять своего ректора. Все оказались людьми, разумеется, с вышесредними парапсихическими, актерскими и престидижитаторскими способностями. Выбранные Бельфагором, привлеченные перспективой больших заработков, они согласились обманывать Пекло, которое, как говаривал ректор, представляет собою сплошной декаданс и беспомощность, а посему никогда не догадается, что кто‑то делает на нем бизнес. Впрочем, каждый считал, что только он незаконно находится в кругу «истинных» чудищ.
— Мир ощущает потребность в опасности, — сказала Мумия.
— Наша сеть должна была специализироваться на терроре, принуждении, шантаже, — дополнил Черный Тигр.
Бельфагор стоял в сторонке и молчал. Крах мечты изворотливого иллюзиониста и мага, присвоившего имя известного некогда упыря, был совершенно очевиден.
Откуда‑то из чрева ледника донесся глухой звук. Это растаял очередной столб.
— Пошли, — сказал Фаусон Гному. — Нам тут делать нечего.
— Мы не накажем их? — удивился карлик.
— Нет, — ответил Мефф, видя, как на угасшей было физиономии Бельфагора появляется слабый огонек надежды. — Наказание и выводы не входят в мои задачи.
— То есть? — поморщился ректор, — так Ваше Нижайшество прибыло сюда не для контроля?
— Чего ради? Я пришел, чтобы привлечь одного из вас к ответственной миссии, — тут он похлопал по плечу Мистера Приапа, который выгнул спину, словно кот в пароксизме удовольствия.
— Значит, все это… все это было недоразумением? — заикался хозяин Ледового института.
— Более‑менее.
— А что… что вы доложите Низу? Ведь я мог бы… — Не ваше дело, — резко бросил Гном и двинулся за удаляющимся Агентом.
Фальшивые призраки остались одни. Какое‑то время стояла абсолютная тишина. Потом Бельфагор коротко вздохнул и поднял с земли берет, краем глаза наблюдая, как его выученики отряхивают сброшенные одеяния. Вероятно, они думали то же, что и он. У посланца Низа была впереди дальняя дорога и, как знать, окончится ли она удачно. Кроме того…
Ректор прекрасно знал чиновников Низа. Многие из них недурно заработали на этом мероприятии. К тому же, разве разоблачение фальшивых упырей было на руку кому‑нибудь из свиты Люцифера? Разве это не подорвало бы и без того надтреснутого престижа Пекла в современном мире? Ведь даже поддельные уроды могут с успехом действовать на пользу страху и предрассудкам. Неужто взаправду надо заламывать руки, прикидываться, будто все кончено, и отказываться от основных принципов научного вампиризма?
— Возвращаемся в классолаборатории!
— Так точно, маэстро! — рявкнули хором, послушно и без колебаний ученики.
Потом побежали наверх. Бельфагор же пружинящим шагом направился в только ему известный лабиринт коридорчиков. Если он первым окажется около реактивных саней, бросит щепотку сахара в бак с горючим, то Агент, сопровождаемый преданным ему предателем (Бельфагор не сомневался, что анонимку накарябал Мистер Приап), останутся в ледяной пустыне навсегда. На ходу он не обращал внимания на все более обильные струйки воды и неприятные колебания ледовой массы. Впрочем, он не был гляциологом и откуда ему было знать, что замок вместе со всем ледником медленно, но неотвратимо сползает к побережью, ничто, даже самые лучшие заклинания, не сдержат этого процесса и недалек тот день, когда очередная глыба белой массы оторвется от материкового льда, рухнет в соленые воды и отправится на юг, где неизбежно растает в воде или столкнется с каким‑нибудь современным «Титаником».
Разумеется, могло случиться и так, что прежде чем школа упырей растворится окончательно, ее кадры захватят мир. Таковы законы гонок!
Фаусон принял от Гнома присягу верности на ходу. Интуитивно он чувствовал, что «дьявол из пробирки» — редкостная сволочь, исключительно пригодная для его планов. Мистер же Приап, словно дитя, радовался выпавшей ему возможности вернуться в цивилизованный мир и проявить себя в сотворении зла, а в будущем, кто знает… Посланец Пекла казался ему дьяволом, которого легко обставить на лестнице служебной иерархии.
— Я потерял массу времени, — ворчал Мефф. — Как сделать, чтобы сегодня же оказаться в Париже? — лишь сейчас он уразумел, что практически не обеспечил себе возвращения. Конечно, на санях он доберется до побережья, а дальше? Ну и кретин!
— А вы не обладаете, — вставил Гном, — способностью к левитации? Когда‑то я читал…
— Левитация — не проблема. Была бы метла. Боюсь только, что попытка пересечь на метле Арктику уже через несколько минут окончится нашей смертью. Летать полагается нагишом…
— Ай‑ай‑ай, — протянул Приап. — А что, летать можно только на метле?
— Летать можно на метле, щетке, швабре либо ином средстве для подметания и уборки, — вздохнул синьор Дьябло, цитируя соответствующий пункт инструкции. — Так и надо было сказать сразу, воскликнул новобранец. — Пошли!
Было что‑то около одиннадцати. Солнце, висевшее над самым горизонтом, наконец продралось сквозь слои туч. Двое из спрятавшихся сотрудников Полярной стражи дремали в своей норе. Третий, притопывая, кружил около, всматриваясь в бескрайнюю дорогу, которая, казалось, связывает плюс бесконечности с ее минусом. Он не жаловался, так как давно служил в этих краях, чтобы обижаться на скуку или бессонницу. Те, кто их сюда прислали, знали, что делают. И все тут. Вообще‑то было приказано следить за трактом в его северном направлении, но он время от времени позволял себе посматривать и на юг.
И вдруг…
Он протер глаза и схватился за бинокль.
Когда в Центре раздался звонок тревоги, дежурный офицер пил кофе. Захваченный врасплох резким звонком, он выронил алюминиевую кружку и схватился за трубку.
— Что? Что такое? Повторите!
Хриплый голос человека на другом конце многокилометрового кабеля доносил об объекте, который появился на небе со стороны базы 345. Офицер, придерживая трубку плечом, правой рукой пытался вытереть пролившийся кофе, а левой лихорадочно нажимал на кнопки чрезвычайной тревоги — сателлитарный радар, самолеты ранней защиты, наземные датчики и, наконец, компьютер.
— Доложите еще раз. То, что вы говорите, противоречит одно другому.
— Докладываю о том, что вижу. На высоте ста метров, беззвучно, с выключенным двигателем летит тяжелый снежный плуг… ну, этакое устройство для уборки снега… с двумя голыми типами в кабине. Повторяю…
Офицер вздохнул и взглянул на интеллигентный экран компьютера, принимающего решения.
— Что у вас получается из анализа сообщения?
В приборе замигало, заискрило, после чего появилась надпись: ДОКЛАДЫВАЮЩИЙ НЕТРЕЗВ И ДОЛЖЕН ЛЕЧЬ СПАТЬ!
Левая рука офицера быстро выключила сеть тревоги, вызвав вполне понятное успокоение на базах, в штабах, казармах и на бирже. Правая же, положив трубку, снова задела несчастную кружку, так что пайковый кофе разлился окончательно.
— Ну и идиотизм же! — выругался дежурный офицер.

XIV

Когда мы задаем себе вопрос, почему остатки упыриного рода сохранились не раскрытые до сих пор, несмотря на развитие кибернетики, информатики, деятельность разведок и контрразведок, то напрашивается единственный разумный ответ: люди видят только то, что хотят видеть. Всегда найдется научный авторитет, который скажет: «Это невозможно». Он подвергнет сомнению чудотворность явления, так что даже очевидцы спустя некоторое время придут к выводу, что стали жертвой галлюцинации и станут стыдиться собственного легковерия.
Кроме стрелков Полярной стражи летающий плуг видели еще два охотника, группа дровосеков, пассажиры Северо‑Западной железной дороги, экипаж рыболовецкого сейнера и пара влюбленных туземцев, однако тщетно было бы искать какое‑либо запротоколированное сообщение или заверенную печатью служебную записку на сей счет.
Какой ученый согласится признать истинной теорию, утверждающую, что вся новейшая история полна событий, которые могут быть логично и до конца объяснены только в том случае, если мы уверуем во вмешательство дьявола? Увы, никто не рискнет. Я даже подозреваю, что публичное выступление представителя Пекла перед камерами Евровидения вызвало бы поток упреков в адрес телекомпаний и их обвинили бы в попытке воздействовать на общественное мнение с помощью средневековых аксессуаров.
Привлечения заклинателей (пример тому мы имели во время охоты на Утопленницу) все еще весьма спорадичны и случаются лишь в немногих государствах, в других же они абсолютно немыслимы. Несколько лет назад в Албании нашли в силках юного дьяволенка. Экземпляр не должен был вызывать сомнений — у него были рожки, шерсть и хвостик. И, однако, местные ученые признали его (нет‑нет — не козленком, это было бы уж совсем того…) атавистическим экземпляром человека, на всякий случая обрили, удалили рога, ампутировали хвост и услали за границу.
Дьяволенок куда‑то запропастился, а наука лишилась, быть может, единственной оказии детально исследовать представителя альтернативного мира.
Но не станем огульно обвинять балканских медиков. Их поступок уберег стройное здание мировой науки от разрушения. Что было бы, если б научно подтвердился факт существования сатаны, и сообщены его анатомические и морфологические признаки?.. Страшно подумать!
Все эти проблемы были, вероятно, совершенно чужды Аните Гавранковой, которая в тот вечер осталась в читальном зале до самого закрытия библиотеки, изучая любопытные разработки и наброски, касающиеся последних раскопок в Иерихоне, результаты которых добавили истории человека добрых два тысячелетия. Она несколько раз пыталась угадать, заглянет ли сегодня в библиотеку таинственный незнакомец. Но он не заглянул. И не позвонил в обитель, которую содержали сестры фелицианки. (Она дважды в течение дня проверяла это). Анита не разбиралась в мужчинах. Тем не менее нетипичное поведение интересного чужеземца показалось ей по меньшей мере удивительным.
Спать ей не хотелось. Поэтому вместо того, чтобы отправиться в общежитие, она пошла прогуляться, что в столь большом городе могло оказаться небезопасным. Несколько раз к ней приставали затуманенные наркотиками эмигранты, один раз к своему изумлению она услышала несколько крепких слов от размалеванной проститутки. И, когда уже намеревалась возвращаться, увидела их на веранде кафе.
Незнакомец сидел с какой‑то ужасной американкой в больших очках и потягивал вино. Хотя, в принципе, он был Аните безразличен, она все же почувствовала неприятное сердцебиение, особенно когда американка, весело хихикая, поцеловала молодого человека в губы. Гавранкова хотела как можно скорее уйти, но тут обнаружила, что не она одна приглядывается к парочке на веранде, и испугалась. Какой‑то тип стоял в тени и курил сигарету. Это был упитанный итальянец среднего возраста с антипатичной физиономией мафиози. Он заметил ее присутствие. На устах у него появилась наглая улыбка. Он приподнял шляпу. Она отбежала, как испуганная антилопа. Только когда была уже в нескольких сотнях метров от него, подумала, что ее незнакомый поклонник может оказаться в опасности. И она, собственно, должна его предостеречь.

Из записок Мэрион 

«Если б я знала, во что влипла, никогда б не связалась с Меффом Фаусоном. В отличие от всех задниц, только и живущих сексом, перебивающихся от тряпки к тряпке по принципу „где бы, что бы, когда бы“, я в основном поступала, руководствуясь рассудком и чувствами высшего порядка. Я всегда знала, с кем иду в постель и что из этого получится. Почему с Меффом? Убейте меня  — не знаю! Я познакомилась с ним в тот день, когда он переступил порог нашей конторы. Элегантный, молодой, он был так прелестно простоват и беспомощен. Ему можно было трижды сказать, но он все равно сделал бы что‑нибудь не так. Хотя идеи у него водились. И, собственно, с первой минуты я знала, что он выбьется в люди, если только при нем будет кто‑нибудь постоянный, кто поверит в него, ну и так далее. Вначале он меня даже не замечал. Либо прикидывался, будто не замечает. Тогда все говорили, что я‑де бегаю за стариком, а какой от него прок? Пальчиками поиграет, вот и вся радость. И только зимой, когда мы вечером остались заканчивать проект для «Эксона» , как‑то само собой получилось… 
Моя сестра Мейбл, у которой язык, вроде бормашины, всегда говорила: «Не связывайся с мужиками странными, нормальные делают это лучше». И сегодня я знаю, что она попала в десятку. Мефф был немного чудаковат. Словно кастрюля с подожженным дном. Я всегда чувствовала, что там пригорела какая‑то тайна, только неведомо  — какая. Но как это узнать, если таскать кастрюлю за ручку? В Париж я приехала, потому что, в конце концов, когда человеку за тридцать и у него маленький чертенок под сердцем, то надо ставить вопрос прямо. 
Ну, и вот я сижу в отеле «Парадиз», который выглядит, как огромная проеденная мышами оттоманка. Вроде бы, стиль позднего барокко, но на мой вкус  — древность и больше ничего! 
С первой минуты мой чертушка показался мне не в своей тарелке. Клубок нервов и вдобавок проткнутый вязальными спицами. Подобная акупунктура не шла ему на пользу. Я до сих пор еще не знаю, но уверена, что он впутался в какую‑то кошмарную аферу. Факт, деньги у него есть, но что ему с них? Он смотрит на всех волком, со мной ведет себя так словно видит впервые, а в постели… Развалюха! 
Ничего не хочет говорить о своих занятиях. Сегодня целый день бегал по городу и вернулся с полной сумкой каких‑то трав и химикалиев. Неужто почувствовал в себе призвание к наукам? А эти его ассистенты? Таких паскудных цветных не встретишь и в Гарлеме. Маленькие, юркие, пронырливые. Вчера я вытащила одного из шкафчика под умывальником. Зато здешней «мадам» никак не меньше ста пятидесяти лет. Повсюду ходит за мной, что‑то вынюхивает. Я успела заметить, что у них в комплекте есть еще одна бабища  — сущая мастодонтиха. 
Что общего у моего парня с этой подозрительной компанией? Наркотики? Разведка? И почему его ни на минуту не покидает страх? 
Ночью он сайт скорчившись, словно дохлый паук, прикрывает себе руками лицо. Когда я попыталась разбудить его, он только простонал глухо по‑французски: «Non, поп, Christine». Неужели скрывает от меня еще какую‑то бабу? Зачем? Ведь знает же, что я отношусь к таким штукам терпимо. Да, напротив пансионата стоит на стоянке белый «опель». Днем и ночью в нем сидят двое — этакие типчики с упаковки набора для новорожденных. Волосики в завитушках, кожа  — кровь с молоком, при этом один кругленький, как свиная задница, а у второго такой белый чуб, что он мог бы продать его на бороду Деду Морозу. Если так выглядят французские шпики, то благодарю покорно… Похоже, они не спят, не едят. Только сидят в своем авто. Даже сигареты ни один не выкурил. Я спросила о них Меффа. Он отвел глаза и только буркнул: «Не лезь не в свои дела» А я так хотела ему помочь. 
Вчера вечером я пошла прогуляться. Проходя мимо «опеля», поклонилась пассажирам. Они прикинулись, будто меня не видят. Но когда я возвращалась, они, видимо, получили новые инструкции, потому что улыбнулись мне и поздоровались. Я хотела поболтать с ними, да о чем? 
Пожалуй, если б мне удалось вытащить Меффа из такого состояния, он пришел бы в себя. И в меня. Только б знать, что его держит. Деньги? 
Вчера была свидетелем скандала. Видимо, Мефф думал, что я его не слышу. Разговор шел в прихожей нашего номера. Мое внимание привлекли возбужденные голоса. Один из этих кофейных, кажется, Холи, выговаривал Меффу, почему тот не ходит в библиотеку. 
— Не хочу с ней там встретиться!  — кричал мой бедолага. 
— Надо! — проникновенно ответил Холи.  — Он бы так сделал!! 
— Скажите мне хотя бы, зачем? Когда все это кончится? О, господи… 
— Тихо ты, человек! 
Хлопнула дверь. Наглый ассистент ушел, Мефф, пятясь, вошел в комнату и, увидев меня, на мгновение замер. Потом, опустив глаза, быстро вытащил какую‑то книжку из кипы журналов. 
— Чертушка, — сказала я,  — ты не мог бы хоть немного доверять мне? 
— Не называй меня чертушкой!  — крикнул он и выбежал из комнаты. 
А потом наступила ночь. Такая же как предыдущая. Я пыталась его немного растормошить, но он повернулся ко мне спиной. Из‑за стены долетали шум и грохот. «Стипендиаты» забавлялись на свой манер. Я прекратила свои ласки. Мы не разговаривали. Все мои попытки в тот вечер наталкивались на глухую стену молчания. Я уснула быстро, но это был сон некрепкий… Часа через два меня разбудил какой‑то звук. Не шевелясь, я отворила глаза. Тьма. Даже из комнаты ассистентов не проникало ни капли света. 
Рядом со мной раздался тихий плач. Мой мужчина лежал втиснув лицо в подушку и плакал, как малое дитя, заблудившееся в лесу. Не знаю, что меня толкнуло. Я повернулась и очень нежно прижала его к себе, как мать. Плач прекратился. Я почувствовала, как по его телу прошла дрожь. Я начала его ласкать, нежно, но решительно. Он не сопротивлялся. Я раскрыла пижаму. Он по‑прежнему был податлив, как маленький олененок. Недурно. Я повернула его без особого труда и поцеловала. Он, словно ребенок, прижался ко мне. Может, и верно спал. Не переставая ласкать его, я понемногу снимала мешающие нам одежды. Он был все ближе. Я потянула его… Он коснулся меня… 
— Нет, нет!  — вдруг крикнул он, и сел на постели. Я почувствовала себя, как испорченный бумеранг. 
— Скажи, что тебя мучит? Что произошло за эту неделю? Ты совершенно изменился. 
— Об одном тебя прошу: не спрашивай… Может, когда‑нибудь будет иначе… 
— Но я хочу тебе помочь! 
— Никто мне не поможет! Я погиб. 
— Тебя шантажируют? 
Он не ответил, но и не возразил. 
— Тебе грозит смерть? 
Он пожал плечами. 
— Но кто они такие? Гангстеры? Террористы? Чего они от тебя хотят? 
— Я уже ничего не знаю. Иногда даже думаю, что свихнулся. 
— Почему? 
— Ты веришь в дьяволов, Мэрион? 
Как истинная католичка я, конечно, верила в дьяволов, как и в Святую троицу и Непорочное зачатие. Не в субъектов с рогами или ведьм, а в бестелесные силы Зла, которые всюду, а в основном  — в нас самих. 
— У тебя с ними какие‑то неприятности?  — спросила я почти весело. 
— Я хотел бы встретиться со священником… 
— Католическим?  — спросила я удивленно. 
— Конечно. То есть… можно и с католическим. Мне надо его кое о чем спросить, но они… меня сторожат,  — несколько мгновений английский язык Меффа отдавал сильным французским акцентом.  — А вообще, я хочу спать.  — И хоть я тискала его, словно тубу с кремом, мне не удалось выдавить из него ни слова. 
Когда утром он снова помчался в город, я выбралась проветриться. Блондинчики торчали на своем посту. Один из них, с улыбкой, которая могла бы рекламировать зубную пасту, даже заговорил: 
— Чудесный день, не правда ли, мадемуазель? 
— Я люблю такие шуточки ближе к вечеру,  — ответила я. Это его, видимо, сильно смутило, потому что он покрылся воистину монашеским потом. Неужто, шпик из девок? 
Наконец я решила отправиться со своими космами к хорошему французскому парикмахеру, который, как оказалось, от моего постоянного отличался только ценой. День был приятный, как квартальная премия. Я чувствовала себя неожиданно оптимистично, когда вдруг чуть не налетела на высокого мужчину в сутане, с бледным лицом и горящими очами испанца. 
Я извинилась и хотела пройти мимо, но тут мне вспомнилась просьба Меффа. Теперь, при свете дня, она отдавала гротеском, так что я не раскрыла рта, но слуга божий, словно прочтя мои мысли, сказал: 
— Слушаю тебя, дочь моя, говори, о чем ты хотела меня просить. 
— У меня чертовски много грехов на совести,  — это была единственная фраза, которая пришла мне в голову. 
— Но прежде всего ты хочешь говорить о своем нареченном,  — сказал священник. 
«Черт побери, ясновидец!»  — пронеслось у меня в мозгу. 
— Пойдемте в парк, — сказал священник так, что у меня не оставалось никакого выбора…» 

Седой задумчиво барабанил пальцами по крышке стола. Лысый следил за этим соло ударника с определенным беспокойством.
— Неужели мы совершили ошибку?
— Отец Мартинес, который разговаривал с мисс Мэрион и дважды наблюдал за Фаусоном, категорически утверждает: это не дьявол. Мы имеем дело с субъектом, зависящим от сатанинской группы, используемым ею для сбора определенных сведений по магии и химии, не знаю, впрочем, зачем; это персона, угнетенная каким‑то тяжким грехом, но определенно — человек.
— То есть…
— Отдел анализа не исключает, что мы с самого начала неверно поставили диагноз. Более того, возможно, нам подсунули этого американца умышленно, чтобы усыпить наше внимание…
— Почему решили, что Мефф Фаусон дьявол? Только потому, что его призвал в свою горную обитель старый Борута?
— Интуиционалисты не исключают вероятности родства. Правда, его родители были ничем не выделяющимися небокоптителями, но о дедах наши архивы молчат. Похоже, вся документация, касающаяся их родни, уничтожена четыреста лет назад.
— Что, однако, не исключает гипотезы, что это сделано, дабы сбить нас с тропы.
Лысый кивнул.
— А второй? — спросил шеф.
— Он уже в Париже. До Нью‑Йорка его сопровождал карлик (в нашей картотеке числящийся как VX‑128, очень опасный тип). Потом они расстались.
— Что с карликом?
— Эти растяпы потеряли его. Но синьор Дьябло под постоянным наблюдением. Кажется, он связывался по телефону с отелем «Парадиз».
— О, это новость! И что же дальше?
— Отель тоже под неусыпным надзором. К сожалению, нет никакой возможности зайти туда. Формально не совершено никакого преступления. Кроме того, Мэрион и Фаусон не должны пострадать. Такова система. Ничего не попишешь.
— Надо организовать им бегство.
— Я бы еще подождал. Отец Мартинес просил девушку не говорить нареченному об их разговоре. Он также дал ей телефон Сюрте. 
— Рискованная игра!
— Но мы не можем ее прерывать, пока не узнаем, что они задумали на самом деле. Что передал Борута перед своей дематериализацией, зачем синьор Дьябло посетил всех дьявольских недобитков, после чего эти адские активисты покинули свои укрытия и все как один законспирировались в совершенно новых местах? Что за этим кроется?..
— Интуиционалисты предупреждают: Через четыре дня Земля вступит в опасное расположение светил. Только выдержка может нас спасти.

Продолжение записок Мэрион 

«Священник оказался типом, что надо! Дал мне медальончик, который должен спасти Меффа от всего злого. 
— Если ваш жених будет все время держать его при себе, никакая злая сила не смажет до него добраться, разве что… Разве что он сам совершит смертный грех. Но надейся на лучшее, дочь моя… 
Конечно, о нашем разговоре я перед Меффом не отчитывалась. О медальоне сказала, что купила его около Нотр‑Дам. Он надел его на шею и, надо сказать, сразу же настроение его улучшилось. Может, не настолько, чтобы очень уж разговориться о своих хлопотах, но достаточно, чтобы предложить вместе поужинать в городе. Смешной парень. Хороший ваятель мог бы из него вылепить ангела, а плохой… Он страшно мягок внутренне. Хотя у меня явная слабость к таким существам…» 

Борясь со своими мыслями, Анита прошла еще метров триста, прежде чем внутренний голос совести, не взирая ни на что, велел ей вернуться. Не без причин сестра Имельда считала постоялицу обители самой порядочной девушкой под крышами Нового Вавилона. Анита любила животных, дружила с голубями, разговаривала с бездомными кошками и даже к неживым предметам относилась глубоко по‑дружески. Когда она отворяла двери, казалось, входят солнце и добро. Сокровище, а не девушка, и вдобавок совершенно, во всяком случае, пока что, не интересуется мужчинами. Иногда, правда, ее провожал какой‑то коллега, но она держала его на почтительном расстоянии. Впрочем, жилая часть обители была ограждена плотной стеной. У сестры Имельды были серьезные основания надеяться, что после окончания занятий орден приобретет полноценную послушницу. Хотя Гавранкова предупреждала, что пока еще не чувствует призвания.
Возвращаясь к кафе, она все время ускоряла шаги и на террасу почти вбежала. Столик был пуст. На пепельнице еще дымилась сигарета. Она невольно посмотрела на нишу в стене. От антипатичного южанина — ни следа.
— Скажите, эта пара давно ушла? — спросила она кельнера.
— Только что. Франсуа вызвал для них такси. Достаточно было нескольких слов со швейцаром.
— Я немного замешкался, потому что рейс дальний. К тому же ночной. Отель «Парадиз»…
— А не можете ли вы и мне вызвать такси?
Он кивнул. А когда она уходила, он с горечью подумал, что мир бывает иногда несправедлив, если такая прелестная и свежая девушка теряет голову ради этакого типчика, к тому же, вероятно, женатого.
Записки Мэрион обрываются на описании позднего утра. Потом у нее уже не было случая вести их. Время текло вполне приятно. Лесор впервые после долгого молчания расслабился и играл Меффа Фаусона столь убедительно, что лучше не сделал бы и сам неосатана. К тому же черные, вроде бы, ослабили наблюдение. Пьяные с самого утра — скверная привычка, приобретенная за долгую службу у Боруты, который был перенасыщен всеми недостатками жителя Центральной Европы, — они совершенно не интересовались ни актером, ни Мэрион. Из их комнаты долетали только смех и звуки, свидетельствующие об интенсивнейшем общении. Два человека могли выскользнуть из пансионата совершенно незаметно. «Опеля» тоже — любопытное обстоятельство — не было на обычном месте.
Лесор выбрал небольшое кафе в Латинском квартале, в котором бывал систематически во времена, когда еще пользовался славой юного многообещающего актера.
Мэрион беспрерывно щебетала, в основном комментировала последние сплетни из кругов консорциума. К счастью, до ушей Андре, который умел полностью отключаться, доходил только мелодичный шумок. Они выпили две бутылки вина, но разум дублера работал четко и ясно. Сегодня он скажет Мэрион все — всю правду о своей роли двойника. Не утаит эпизода с Кристиной. А там пусть будет, что будет! После принятия такого решения он почувствовал себя легче, свободнее…
— Что это за тип? — спросила она, сильно понизив голос. Он поднял голову и онемел. По другую сторону улочки из ниши в стене выглядывал Маттео Дьябло. Правда, его гримировали в сумраке мебелевоза, но Лесор видывал его с тех пор несколько раз во сне и распознал бы даже под землей. Поддельный сицилиец нагло усмехался.
— Кто это? — повторила Мэрион.
— Не знаю, — солгал Андре и быстро добавил, — пожалуй, нам пора…
— Так рано? Ты обещал, что мы еще заглянем в кабаре…
— Завтра, — кратко ответил он и, воспользовавшись тем, что Мэрион свернула в туалет, подбежал к бару и быстро опрокинул два двойных виски. На полпути в пансионат он был уже здорово навеселе.
— Не знала, что у тебя слабая голова, — вздохнула девушка. — Скажи, почему ты так разволновался? Этот хил чем‑то для тебя опасен?
Лесор не ответил. Она взглянула на медальон. Тот спокойно раскачивался на цепочке по свитеру.
Фасад отеля «Парадиз» тонул во тьме. Как обычно. Кроме группы Фаусона, никто не жил в этом древнем объекте. Мэрион расплатилась с таксистом и по привычке взглянула туда, где обычно стоял «опель». Пусто. Неведомо почему, она подумала, что было бы лучше, если б он был на месте. Двери оказались незапертыми, холл освещала одна лампочка. Хозяйка куда‑то исчезла. Мэрион сама взяла ключ и, подталкивая набравшегося дружка, направилась в свои апартаменты. Дублер мурлыкал под нос фривольную песенку и почему‑то называл Мэрион Люсилью. В коридоре стоял мрак, кто‑то, вероятно, из экономии, выкрутил лампочки.
Всегда неприятно входить в темное помещение. Не удивительно, что Мэрион прежде всего нащупала выключатель и зажгла свет. Потом включила остальные светильники, ночные лампочки. Сразу стало безопасней и уютней. Через приоткрытую дверь заглянула в комнату «ассистентов». Там царил удивительный порядок, словно подозрительная компания улетучилась навсегда.
Неужто — медальон? Сердце девушки переполнила радость. «Мефф», тупо глядя ей в лицо, выслушал ее мнение и, заметив: «Спать хочу», погрузился в подушки. Мэрион еще подумала о странном субъекте и, преодолевая страх, выглянула в окно: на опустевшей улице никто не караулил. Только на углу, там, где находился вход в хозяйскую часть пансионата, темнел какой‑то фургон, стоящий с погашенными огнями.
Девушка решила искупаться. Открыла оба крана над огромной ванной, влила немного жидкости для купания и тут заметила отсутствие полотенца. Вероятно, его взяли в стирку. Днем она видела горбатую горничную, которая брала чистое белье из шкафа в коридоре. Мэрион решила продолжить самообслуживание и вышла в коридор. При каждом шаге пол дико скрипел, к счастью, шкаф находился там, куда доходило немного света из холла. И не был замкнут. Энергичным движением она раскрыла дверцы…
Ноги у нее подкосились. На ворохе цветных полотенец сидела огромная крыса. Увидев перепуганную Мэрион, которая от страха не могла сделать ни шагу или хотя бы крикнуть, крыса услужливо соскочила с белья. Мэрион попятилась и хотела бежать в комнату, но грызун быстро пронесся мимо и занял место посредине коридора в позе вратаря, ожидающего штрафного удара. Она беспомощно оглянулась, чтобы найти что‑нибудь тяжелое, но коридор был гол, как пляж нудистов.
— Мефф! Мефф! — крикнула она, но горло было настолько стиснуто, что раздался только слабенький шепоток.
Крыса ощерила зубки, как нутрия, и потихонечку двинулась к ней. Мэрион попятилась. Сначала медленно, потом быстрее. Сбежала в холл.
— Мадам! Мадам! Помогите! — кричала она.
Хотела вскочить на стойку, но крыса оказалась проворнее. Мэрион кинулась к выходной двери. Не успела. Огромная железная скоба, обычно укрепленная вертикально, с глухим лязгом опустилась и забаррикадировала выход. Где‑то в глубине коридора хлопнула дверь. Может, сквозняк? Е тот же момент тяжелые жалюзи прикрыли окна. Мэрион бросилась к двери, ведущей в столовую. Крыса — за ней. Нет, ока не нападала, не набрасывалась, наоборот, постоянно держала дистанцию около метра. Заграждала дорогу, сбегала. Как бы вела. 
Потом прыгнула куда‑то и исчезла. Прошла секунда, другая. Чуть не разрываемая ударами собственного сердца, девушка прислонилась к стене. Тишина! Только часы тикали странно, ускоренно, как пульс больного. И вдруг где‑то совсем рядом раздался высокий, дикий крик и сразу после этого грохот. Она окоченела.
«Мавританские стажеры» были поблизости! Она на мгновение забыла о крысе‑преследователе. Хотела вернуться, но не могла. Какая‑то сила тянула ее в глубь мрачной столовой. Она прошла поворот и увидела яркий свет. На цыпочках приблизилась к приоткрытой двери. Из кухни долетал смех и звуки, напоминающие боксерский матч. Она прижалась к стене и заглянула.
Лучше было этого не делать.
На самой середине разделочного стола лежала отсеченная человечья голова.
Психологи называют подобные реакции парадоксом стресса. Если страх усилить еще большим ужасом, может случиться так, что страх уменьшится. Нечто подобное, видимо, случилось с Мэрион. На мгновение она отупела, но тут же начала трезво оценивать увиденное.
Женщина, голова которой лежала на доске, была явно четвертована. Ее разорвали алчные когти кошмарной четверки, куски тела исчезали в прожорливых пастях Хали, Гали, Али и Бэты. Одновременно они передавали из рук в руки кубок, наполненный густой, темно‑красной жидкостью. Вдруг Хали расхохотался, подбежал к голове, схватил ее за волосы и кинул движением опытного кегельбанщика.
В этот момент Мэрион вдруг увидела крысу, та стояла на корзине с сухим хлебом. При виде летящего в нее снаряда, она ловко отскочила и показала Хали длинный муравьиный язык.
— Кому еще кусочек печени? — спросила Бэта.
Звук человеческой речи совершенно привел девушку в себя. Тихонечко, стараясь ничего не задевать, она пробежала по столовой и коридору. В холле подбежала к телефону и набрала номер, который ей сообщил отец Хименес.
— Полиция? Я говорю из отеля «Парадиз», — с трудом выговорила она.
— Убийство? Немедленно выезжаем, — ответил ей совершенно спокойный голос с другого конца провода.
— Что ты делаешь? Мэрион!
Она отпрянула. Говорил растрепанный, но пришедший в себя Фаусон, который, держась за перила, медленно спускался к ней.
— Звонила старой подружке, — ответила она, надеясь, что он не слышал разговора. — Проснулся? — она не хотела его ни во что посвящать до прибытия полиции.
— Вода пошла через край, — буркнул он. — Пришлось завернуть кран.
— Я собирался искупаться, — быстро сказала она.
— Ну, так иди, чего ждешь? Черт, когда наконец ввернут эти лампочки?

XV

— Вот не везет, — вздыхала Анита, нервно топчась вокруг фонаря и то и дело поглядывая на торчащие из‑под капота ноги водителя, — долго еще?
— Честно говоря, не знаю, — отвечал из‑под машины голос таксиста.
Улица была пуста, никаких бараков или бистро, ни следа какой‑нибудь телефонной будки.
— А далеко отсюда до отеля «Парадиз»?
— Около километра.
— Пойду, — решила Гавранкова, — только как я его найду?
— Все время прямо, потом около виадука влево наискосок через рощицу и — на месте. Хотите взглянуть на план?
— Как‑нибудь доберусь, — решительно сказала она.
Километр обернулся тремя, а приятная прогулка, особенно когда пришлось продираться сквозь заросли, показалась убийственной. Анита как раз преодолела последнюю преграду в виде какого‑то рва, когда с двух сторон до нее донесся вой сирен полицейских автомобилей. Несколько десятков машин мчались, как дьяволы, и остановились около темного здания в саду. Кроме служебных авто из боковой улочки выкатился белый «опель» и предусмотрительно остановился немного поодаль.
«Я опоздала», — подумала Анита.
Мэрион, скрывая возрастающее возбуждение, скользнула в ванну и повернула ключ. Наконец‑то она почувствовала себя в безопасности. Ужасающие картины внизу она приглушила надеждой, что сейчас все закончится счастливо. Несмотря на это, расстегивая одежду, она отметила, что у нее дрожат посиневшие от ужаса пальцы. Чтобы успокоиться, она включила стоящее на полочке радио и веселые нотки в стиле бостона «под крышами Парижа» смешались с паром и запахами леса. Этажом ниже Бэта отбросила кусочки говядины.
— Хватит этой мертвечины. Бросьте остальное в холодильник и пошли.
Тройка черных незамедлительно выполнила распоряжение. Из тени появилась ведьмоватая хозяйка. Она давно была в сговоре с сатаной, и все‑таки на ее сморщенной физиономии читалось беспокойство.
— Такая инсценировка обязательно была нужна? — повернулась она к Али.
— Таков приказ, — ответил черно‑желтый. — Кроме того, нет другого способа заставить их действовать.
— Пока все идет по плану. Полиция прибудет примерно через четверть часа, — добавил Гали.
— Значит, надо спешить! — решил самый темнокожий из полудьяволов.
Андре Лесор осушил бутылку кока‑колы. Он был зол на себя. Переборщил с виски. Не было ли появление настоящего Фаусона самым лучшим сигналом, что игра подходит к концу и скоро он получит свои деньги? Ему выдадут кассету с записью смерти Кристины, и он раз и навсегда забудет это дело. Они же обещали…
Черные ворвались к нему в комнату без стука. Он сразу понял, что дело скверно.
— Предатель! — процедила одетая в черное Бэта. — Пес!
— Я, нет… я… — бормотал он, прижимаясь спиной к стене и мечтая только о том, чтобы слиться с нею.
— Не важно, кто выдал, ты или американская девка! С тобой кончено. Берите его, парни!
Лесор, который будучи актером неоднократно умирал на сцене и раза два в кино, понял, что это финал. И тогда он вспомнил о медальоне. Направляющиеся к нему «ассистенты» замерли, как вкопанные, и повернули головы. Он почувствовал противоестественный прилив силы.
— А ну, подальше, герои! — прохрипел он. — Ну, кто первый?!
Они вертелись на месте, словно их сдерживала невидимая преграда.
— Твоя очередь! — крикнула Бэта и вытолкнула вперед хозяйку. В лице ведьмы не было ни кровинки. В ее руке блеснула бритва.
— Ничего ты мне не сделаешь, ничего ты не еде… Сверкнул металл. Холодное прикосновение и боль.
Разрезав пижамную куртку, сталь коснулась груди Анд‑ре, оставив на ней кровавую борозду, однако не задев медальона.
«Меня обманули» — мелькнула у актера мысль.
— Она человек, — рассмеялась Бэта, — человек, как ты, и амулеты против нее бессильны. А ну, покажи, старая, искусство цирюльника!
Он только успел прошептать:
— Не убивайте!
— Никто не собирается тебя убивать, если только будешь умником, — бросила Бэта.
— Я буду. Буду!
— И исполнишь приговор предателю?
— Ис… исполню, — в его голосе звучало искреннее желание, — но кто он?
Гали молча указал на запертую дверь ванной.
— Нет… я, нет… только не ее, — простонал актер. Хозяйка подвернула юбку и принялась точить бритву о посиневшую ляжку.
— Все, что угодно, только не это, — стонал актер.
— Мы требуем только  этого!
Али кинул на столик кассету с пленкой. Гали рассыпал мешочек с золотыми луидорами, среди которых, словно лимон в чае, плавала чековая книжка. Хал и добавил паспорт, выписанный на чужое имя.
— Вот твоя свобода!
Из ванной струилась музыка Рене Клера. Андре поднялся со стула и бессильно опустился опять.
— Я не могу этого сделать. Убивайте!
— Это же чужой тебе человек, — искушала Бэта. — Фаусоновская жопа, из‑за него ты влип в такую историю. Какое тебе до нее дело? На второй тарелке весов твоя жизнь.
Презирая себя, он вынужден был признать ее правоту.
— Кроме того, такое действие возродит тебя как мужчину, — захохотал Али.
Андре охватил жар. Он почувствовал дикую ненависть к Мэрион. Стоит только покончить с ней, и он снова свободен.
— Вы меня освободите? — еще раз удостоверился он.
— От всего, — прокаркал хор.
Мэрион мыла спину и думала только, как сдержать нервы. Сейчас кошмар кончится. Кто‑то постучал в ванную. Она вздрогнула и уронила губку.
— Открой, милая! — услышала она странно хриплый голос жениха.
— Минутку. Я сейчас, — сказала она, борясь с тревогой.
— Открой немедленно!
Она скорчилась в воде. Ничего не понимала, хотя чувствовала все. Единственное оконце было узким и зарешеченным. Лесор ударил плечом в дверь раз, другой.
В этот момент взгляд Мэрион задержался на шланге душа. Она на полную мощность пустила горячую воду. Из ситечка рванулся сноп воды и пара. Дверь качалась, трещала, наконец упала. Она подняла свое оружие. В тот же момент мощная струя сникла, словно цветок, политый ядом. Воду отключили. Она прикрыла глаза еще прежде, чем источающий кровь мужчина с лицом, искаженным отчаянием, влетел в ванную.
Сильные руки погрузили ее в ароматную воду. Парализованная ужасом, она почти не сопротивлялась. Остатками сознания чувствовала вливающуюся в легкие воду. Вспомнила здание консорциума и письменный стол в кабинете шефа.
Может, это было последнее, может, предпоследнее движение. Ее рука, цепляющаяся за гладкий край ванны, натолкнулась на небольшой предмет, висящий на цепочке. Она стиснула на нем пальцы и оторвала!..
— Поздравляю! — усмехнулся Гали. — Профессиональная работа.
Лесор поднялся от ванны и его стошнило. А потом он хватился медальона. И понял. Понял, что, совершив убийство, лишился последней надежды и отдал себя в руки Зла.
Послышался топот маленьких лапок.
На пороге столбиком стояла большая крыса. Это продолжалось всего мгновение. Почти тут же грызун начал расти, увеличиваться и уже через минуту рядом с выломанной дверью стоял синьор Дьябло во всей своей красе.
— Задание выполнено! — доложил Хали.
Агент Низа подошел к лежащей в пене Мэрион, бледной и спокойной. К женщине, с которой жил столько месяцев, матери своего ребенка (о котором он вовсе не знал). Странный холод охватил его. Он не ощущал ничего. Хоть должен был ощущать. О, его даже распирала своеобразная радость, какую дает хорошо исполненное задание. Процесс осатанения, начавшийся в избе из силикатного кирпича, подходил к концу. От личности давнего Фаусона осталось очень немногое.
— Браво! — кратко бросил он и шутливо добавил: — Нас ждет еще небольшое дельце.
Он указал головой на улицу. Ночная тишина рвалась под напором полицейских сирен.
— Нас окружают, — пискнула хозяйка.
— Тихо, сука, — цыкнула на нее Бэта, — видно, так должно быть.
Комиссар Сюрель разместил людей таким образом, чтобы кольцо полицейских словно обруч замкнулось вокруг пансионата. Сообщение, полученное от говорившей по‑английски женщины, позволило приступить к давно намеченной акции. Донесения о подозрительной группе людей с некоторых пор беспокоили французские органы безопасности. Однако недоставало доказательств или хотя бы повода. Комиссар многие годы сотрудничал с неким лысым субъектом, о связях которого не знал ничего, но который часто бывал источником столь необычных сведений, что Сюрель привык воспринимать его как личного ангела‑хранителя. Сегодня Лысый сам участвовал в операции, хотя комиссар понимал, что это несколько расходится с правилами.
Из штатских присутствовали еще два человека из «опеля», которые только что сообщили, что особа, по паспорту именуемая Маттео Дьябло, прибыла в отель через несколько минут после американской пары.
— Ну вот, теперь все в сборе, — обрадовался Альбинос. — Три полусатаны, ведьма Бэта, полуведьма‑хозяйка, таинственный синьор Дьябло — пора кончать игру.
Лысый дополнительно настаивал на участии в операции некоего испанского священника с чрезвычайно полезными способностями, но Сюрель решительно воспротивился. Попов он не любил, к тому же вмешательство иностранца грозило международным скандалом.
Полицейские еще не успели занять удобных позиций за деревьями, а комиссар поднять микрофон (он намеревался призвать окруженных сдаться), когда из окон на полуэтаже загремели автоматные очереди. Рыжий Поль свалился на землю, а его дружок Арман зашипел, раненный в плечо.
— Двое готовы, — рассмеялся Гали, вращая белками глаз.
— Держи их на расстоянии! — крикнул Хали, занимая огневую позицию в комнате напротив. Таким образом, они контролировали фасад и тылы «Парадиза». В боковых стенах дома окон не было. Металлические жалюзи закрывали окна холла. Остальные отверстия прикрывали солидные решетки. Обороняться можно было долго, хотя и не бесконечно. Бэта, которая не знала всего плана, хотела спросить, каковы дальнейшие намерения, но тут Мефф вручил ей оружие и велел занять место на чердаке. В то же самое время Али кончил гримировать Лесора. Актер не сопротивлялся. Принял к сведению, что гримировка «под Дьябло» поможет ему бежать.
— А я, что будет со мной, я же не бессмертна? — допытывалась хозяйка «Парадиза».
Фаусон не реагировал на ее нытье, а только с удовольствием насыщался ее страхом. С некоторых пор чужие страдания, страхи или подлости доставляли ему все большую радость. О, насколько же Зло оказалось занятнее Добра!
Тем временем укрытые за деревьями и автомобилями полицейские качали запускать газовые гранаты (красу и гордость цивилизованного человечества), но достаточно было краткого заклятия неосатаны и баллоны, совершив полный круг, возвращались и взрывались на месте запуска.
Мефф повторил про себя инструкцию из пятого письма дяди. Пока все шло, как положено. Он взглянул на часы. Полночь. Вытащил аэрозоль и брызнул огнем на кровать, шкаф и плотные гардины. Они мгновенно воспламенились.
— Нет, нет! — охнула старуха‑хозяйка. — Не делайте этого! На «Парадиз» работали три поколения нашей семьи! — Она, словно пиявка, вцепилась ему в руку и поволокла по полу, в то время как снаряды снаружи рвали дубовые панели. — Прочь отсюда, сатана! Изыди! Мефф совершенно сознательно направил распылитель баллончика на ее живот. Нажал. Видел, как огонь выжигает в ней отверстие с точностью ацетиленовой горелки. Полуведьма издала дикий вопль. Ее седые волосы охватило пламя. Уже лишенная внутренностей, дырявая навылет, словно памятник работы Осипа Цадкина  в Роттердаме, она все еще была жива. Подбежала к балконному окну и вывалилась наружу, таща за собой, будто комета, хвост огня и дыма.
Пожар разгорался, огненные змеи бежали по коридорам со скоростью горящего бикфордова шнура. С глухим взрывом, словно зажженный бензин, наполнился пламенем холл.
— Что там творится? — воскликнул Сюрель и рявкнул в радиотелефон: — Прекратить обстрел! Похоже, мы угодили в емкость с горючим.
— А может, они дерутся, — подсказал Лысый, косясь на газон, на котором дымились останки хозяйки гостиницы.
— Где пожарные? — крикнул комиссар.
— Мы не станем работать под пулями, — ответил флегматичный голос командира пожарных.
Красно‑желтые языки пламени превратили первый этаж и подвалы в бушующий ад. Пурпурное зарево разливалось на полнеба. Жители окрестных домов, в основном перепуганные пенсионеры, толпились на тротуарах, выспрашивая, не пришел ли уже конец света?
По какой‑то необъяснимой игре судьбы включилась неоновая надпись над входом и теперь пульсировала то темно‑синим, то красным среди бушующего пожара. С гулом рухнули лестницы. Канонада утихла. Только с чердака долетали единичные выстрелы.
— Выходите: это ваш последний шанс! — надрывался через мегафон Сюрель, надеясь, что его голос пробьется сквозь гул пожара. Тем временем огонь добрался до чердака. Но удивительное дело, не тронул деревьев, ветви которых во многих местах касались деревянных навесов. Лысый догадывался, почему, но предпочитал не комментировать.
На крыше Бэта опоражнивала магазин за магазином.
— Надо бы уже смываться, шеф! — сказала она, увидев Фаусона, который весь в саже вынырнул из пламени, волоча за собой изменившегося до неузнаваемости Лесора.
— Делайте свое дело, — огрызнулся Агент Низа.
Впервые у Бэты мелькнула мысль, что дело и для нее может кончиться невесело. Если целью операции и была ликвидация следов, то они свое сделали и надо было бежать. Они пока еще не использовали против полиции даже половины своих возможностей. Они могли испепелить автомобили, околдовать водителей, нарушить связь. О! Даже принудить полицейских драться друг с другом. По сравнению с древними дьявольскими штучками современные средства — радар и лазер, ноктовизоры и противогазы — детская забава. Однако они этого не сделали. Неужто, Фаусон в чем‑то ошибся? А если это не была ошибка? Что ждало ее? Трояков?.. Она грязно выругалась.
Огромный факел давно превратил ночь в день: горели и полы, и кирпичи, и только по странной случайности не горела ванна с телом Мэрион. Выстрелы умолкли. Полицейские, еще неуверенно, но все же поднялись со своих мест. Было на что посмотреть.
Приподнялась крышка люка, ведущего на крышу, и из пламени выскользнула небольшая плотная фигурка. Размахивая руками, она бежала по краю крыши, словно взывая о помощи. Сюрель поднял бинокль. Несомненно, сам синьор Дьябло оказался в сложной ситуации.
— А, однако, и у адских отродий случаются ошибки! — потирал руки Лысый.
За Дьябло появились четыре фигуры. Почти не касаясь черепицы, они бежали следом, больше похожие на чудовищные тени, чем на живые существа.
— Не стрелять! — приказал комиссар. — Они, кажется, спятили!
Синьор Дьябло добежал до края крыши, ниже находилась плотная группа кустов. Несмотря на высоту, существовала какая‑то возможность спастись. Чужеземец оглянулся и, видя протянутые к нему когти преследователей, прыгнул.
И произошло невероятное. Вихрь воздуха подхватил его и с колоссальной силой всосал в пылающее чрево дома, который тут же рухнул, заглушая дикий крик. Четверка на крыше, ошеломленная, несколько мгновений стояла как вкопанная.
— Быстрей! Лестницы! Пусть твои растянут спасательное полотно! — крикнул комиссар командиру пожарных.
Пожарные торопились и без команды. Анита, глядевшая из кустов на истинно мемлинговскую картину, лихорадочно бормотала литанию по погибающим.
У полудьяволов осталось мало времени. Они еще не верили, не хотели верить, что их земная карьера подходит к концу, что их, как ни говори, всего лишь полудьяволов, ждет совершенно неопределенное будущее.
С гулом рушились ломающиеся стропила. Какое‑то мгновение адские функционеры колебались, не принять ли предложение полиции, но откуда‑то из глубины полыхающего пансионата до них дошел категорический голос: «Приказ!».
Они еще плотнее сбились в кучу. На глазах изумленных французов возник удивительный клубок тел и, подгоняемый дымом, покатился к середине крыши.
Полупрогоревшая конструкция не выдержала. Крыша разломилась надвое, словно торпедированный супертанкер, а живой шар с адским визгом и грохотом рухнул куда‑то в глубины, гораздо более бездонные, чем можно себе вообразить.
Увлеченные до беспамятства газетчики трудились без устали, щелкали затворы фотоаппаратов, стрекотали кинокамеры. Однако никто не предполагал, что это пусто занятие, ибо уже наутро пленки оказались засвеченными.
Странные силы действовали вокруг пансионата «Парадиз». Едва стих визг адской четверки, как из развалившегося надвое дома взвился гейзер огня, высотой в несколько сотен метров, многоцветный и безгранично смердящий. А потом вдруг все закончилось.
Глазам, привыкшим к жару, показалось, что погасили свет. Однако это всего лишь исчезло пламя. Так же быстро, как и появилось. Когда по приказу комиссара разгорелись прожекторы, глазам полицейских и зевак предстал выгоревший скелет пансионата, окутанный дымом и трупной вонью.
— Порядок, — Лысый обнял Сюреля.
— Я тут ни при чем, — вздохнул комиссар. Правда, огонь не коснулся деревьев и кустов, но поглотил машину, стоявшую рядом с хозпостройками.
Это был автомобиль, о краже которого вместе с находившимся в нем трупом некоей женщины докладывали Сюрелю во вторую половину дня. На часах была почти полночь. Откуда‑то издалека донеслось пение разбуженного заревом петуха.
Мокрая от слез Гавранкова кончила молитву. Как и другие наблюдатели, она пыталась понять, что же, собственно, произошло. Вдруг в нескольких шагах от нее что‑то пошевелилось. Кто‑то пытался снизу поднять крышку канализационного колодца. Она помогла. Из отверстия высунулась сначала покрытая копотью рука, потом худощавое лицо, тоже все в саже.
— Анита! — услышала она знакомый голос.
— Вы живы? — прошептала она.
— Мне кое‑как удалось спастись, — Фаусон выбрался из колодца. Он явно был жив.
— Я позову кого‑нибудь на помощь, — предложила девушка.
— Нет нужды. Я оставил машину в двух кварталах отсюда. Возьми, девочка, адрес клиники. Передай меня доктору Шатлену. Это мой друг. А потом… Потом сообщи полиции. Сейчас мне надобно немного покоя.
— Поздравляю! — Седой пожал руки своим сотрудникам — Лысому, Толстощекому, Альбиносу. — Не думал, что все так хорошо кончится.
— Страшно жалею, что не удалось спасти Мэрион, — вздохнул Лысый.
— Итак, подытожим факты. Что рассказал этот бедолага Фаусон в полиции?
— У меня с собой ксерокопия протокола, — сказал Лысый.
— Меня интересуют только основные факты. Что известно полиции?
— Ну, он признался, что попав в долги, получил от неизвестной личности предложение взять у того взаймы небольшую сумму (для сведения, предложение было сделано неким Борутой). Фаусон согласился, а затем не будучи в состоянии расплатиться был вовлечен в шайку, причем его роль состояла в закупке странных препаратов, изучении книг и вообще — он должен был оставаться на виду…
— Чтобы сбить нас с толку, — заметил Херувимчик. Седой пожурил его взглядом, он не любил, когда кто‑нибудь прерывает других.
— Вначале он даже пытался сбежать от своих работодателей, однако потом подчинился. Он не знал целей банды, но предполагал, что речь идет о наркотиках и участии в международной преступной мафии. Он также был свидетелем раздоров, усиливающихся между неким синьором Дьябло и руководительницей группы Бэтой. Разумеется, это псевдоним. Настоящих имен бандитов узнать не удалось. А их останки невозможно опознать. Фаусон утверждает, что его преследователи общались между собой на неизвестном ему языке, отсюда трудности с установлением большинства фактов. Вчера, после возвращения из кафе, его заточили в подвале. Ему удалось выбраться, открутив плиту, прикрывающую лаз в канализационный канал. Так он спасся. Мэрион же вызвали к Дьябло. Он не знает деталей ее смерти, но предполагает, что это дело рук самого сицилийца, мстящего за уведомление полиции. Он также думает, что именно в связи с этим убийством возникла стычка между гангстерами. В перестрелке погибла хозяйка отеля. Потом некоторое время шайка сообща боролась с полицией, а позже… конец мы знаем по личным наблюдениям. Полиция предполагает, что все погибли, мы же знаем, что они вернулись туда, откуда пришли.
— А Фаусон? — спросил шеф.
— Ожоги оказались поверхностными, и он уже утром отправился в полицию, чтобы дать показания. Их этот факт немного удивил, они не думали, что кто‑либо спасся, — сообщил Альбинос. — Мистер Мефф намерен вскоре покинуть Францию и вернуться домой. Он чрезвычайно расстроен смертью Мэрион, а то, что она была беременна, потрясло его особенно.
— Вероятно, мадемуазель Гавранкова быстро поможет ему утешиться, — добавил Толстощекий. — Утром она дважды звонила в больницу, справляясь о состоянии его здоровья. После обеда в свою очередь он звонил ей из комиссариата. Любовь с первого взгляда.
— Ну и славненько, — сказал Седой, завязывая шнурки пухлой папки.
— Стало быть, — заметил Лысый, — за три дня до опасного срока дело закрыто. Отец Мартинес уже раньше установил, что Фаусон — не сатана, дьявольский квартет погиб, а пятерка недобитков, организованная синьором Дьябло, разбросана по земному шару и оказалась без руководителя. Разумеется, наши службы будут по‑прежнему следить, не высунул ли кто‑нибудь из них носа из своих укрытий. Резюмирую: несколько десятков лет до новой опасной конфигурации светил мы можем спать спокойно.
— Пожалуй, да, — согласился Седой, а когда двери захлопнулись за последним из сотрудников, задумчиво и протяжно повторил:
— Пожалуй…

XVI

Клиника доктора Шатлена, лежащая в стороне от дорог и укрытая меж плотных шпалер деревьев, пользовалась не наилучшей репутацией в парижских медицинских кругах. Ходили даже злостные слухи о недозволенных операциях или таинственных процедурах. Впрочем, сам Шатлен не стремился к популярности. У него едва было два десятка пациентов и неопределенные источники доходов.
Когда светловолосая красотка явилась среди ночи, доставив жертву пожара, доктор лично вышел к автомобилю. Как правило, с простыми случаями в его заведение не обращались. Одного взгляда было достаточно, чтобы установить, что пациент лишь слегка закопчен, ожоги же результат искусной гримировки. И все же доктор Шатлен не удивился.
— Он будет жить? — дрожащим голосом спросила Гавранкова.
— Это ваш муж? — спросил врач.
— Знакомый, — ответила она, — но он просил привезти его к вам.
— В таком случае, возвращайтесь домой, милая. Я займусь им. Не думаю, чтобы состояние было очень уж тяжелым.
Едва Меффа перенесли в помещение, как он поднял голову и тихонько шепнул:
— Шестью шесть!
Шатлен знал пароль. По указанию Меффа он сделал ему перевязку и выписал соответствующую справку. Не расспрашивал ни о чем, хотя из ночной радиопередачи должен был знать о чудовищном пожаре в пригороде столицы.
— Чем могу быть полезен? — поинтересовался он, покончив с долгим выписыванием совершенно ненужных рецептов (наш сатана был абсолютно огнеупорен, тем более на пламя собственного производства).
— Посылка, — процедил лишь одно слово Фаусон.
Шатлен молча подошел к сейфу и достал с нижней полки шесть небольших, запечатанных черными печатями, коробочек.
— Что в них — не знаю, — сказал он.
— Я забираю одну, ту, что с золотой эмблемой, — вымолвил Агент. — Остальные отошлете со стюардессами, независимо от расходов, в эти города, — он подал листок. — На аэродромах у входов в почтовые отделения их будут ожидать получатели…
— Понимаю. Пароль прежний?
— Нет. На этот раз ожидающий произнесет слово «Вавилон», а стюардесса должна ответить «Я уже десять раз была в Багдаде». Да, посылки должны быть там сегодня же. Список городов выучите на память и уничтожьте. Стюардессам можете сказать, что это медикаменты для ваших пациентов. Лекарства от какой‑то таинственной болезни. Впрочем, при соответствующем вознаграждении они не станут ни о чем спрашивать.
Меффу хотелось еще добавить, что случайные письмоноши после выполнения задания будут ликвидированы, но он укусил себя за язык. Он ведь знал, что и сам доктор Шатлен, возвращаясь с аэродрома рейсовым автобусом, скончается от инфаркта. Неожиданно.
— Итак, все ясно? — спросил он формальности ради.
— Так точно! — доктор кивнул, довольный, что освобождается от хлопотного содержимого сейфа. С того момента, когда он тридцать лет назад подписал в присутствии Боруты цирограф, что обеспечило молодому врачу успех и деньги, это была всего лишь третья оказия расплатиться. Таким образом, контракт оказался весьма выгодным. Что же до печальной необходимости отправиться в Пекло, то, во‑первых, врач был атеистом, а во‑вторых, верил, что хороший специалист даже в Пекле обеспечит себе неплохую практику.
«Кроме того, нас все равно ждет атомная война», — утешал он себя в минуты сомнений.
Недолго передохнув на больничной койке, Мефф почувствовал себя, как только что вылупившийся из‑под земли подснежник. По собственному мнению, он завершил самое трудное испытание.
Оставался последний акт.
Пятое письмо дяди он прочитал еще в самолете, в который пересел после снежного плуга. Прочел, а затем съел, взволнованный его содержанием.

«Дорогой мой,  — писал старичок‑сатана, — в кругах Великих Котлов, именуемых на сленге «Горячей закалкой», уже несколько тысячелетий в ходу выражение: «У хорошего начала  — хороший конец, даже если середина и гнилая». Поэтому я осторожненько хвалю тебя, но не вздумай возгордиться, тем более перед концом операции, поскольку гордыня есть грех, достойный людей, но для нас  — излишняя роскошь, ибо, как ведомо, мы и без того лучше всех. Под Солнцем и под землей. Исполнителями ты уже обзавелся, и теперь для достижения великой цели тебе будут потребны еще два элемента: конспирация и связь. Относительно финансов не беспокойся. Как ты уже убедился, сумма, которую я доверил тебе в моей скромной обители, имеет такое свойство, что независимо от расходов она всегда остается постоянной, и даже повышается одновременно с галопирующей инфляцией». 

— Да, но я все еще не знаю цели, — пробормотал Фаусон.

«Конечно, ты можешь нервничать, не зная цели предприятия. Но для тебя это даже лучше. Спи спокойно, дорогой племяннушка. Все узнаешь через два дня, когда сломаешь печать на последнем конверте. Итак, сосредоточься на двух вопросах: конспирация и связь. Как ты, вероятно, знаешь, наши извечные конкуренты „белые“ постоянно наступают тебе на пятки. Им уже известно, что твой дублер  — обычный человек, хотя они не имеют понятие, что это всего лишь двойник. Как сделать, чтобы Мефф Фаусон получил полную свободу действий в своем традиционном воплощении? Как отделаться от обличья синьора Дьябло, действия которого подняли по тревоге службы противника на четырех континентах? Надо будет проделать маневр обманной сдачи поля боя и пожертвовать всеми пешками, чтобы ввести в бой главные фигуры. 
Да, это означает смертный приговор бедняге Лесору, быть может, твоей Мэрион, но теперь, вероятно, она тебе безразлична. Связь с нею для дьявола в твоем положении была бы поистине мезальянсом…» 

— Так значит, Мэрион в Париже?

«Твоя, осмелюсь утверждать, бывшая невеста находится в Париже и проводит ночи в объятиях твоего двойника». 

— Вот проститутка!

«Однако девушка может оказать нам неоценимую услугу, спровоцировав налет полиции на „Парадиз“, что даст возможность ликвидировать Лесора в одежде синьора Дьябло и возвратить тебе собственное лицо…» 

Дальше шли несколько строчек подробностей, которые мы уже знаем из хода разыгранной партии, как известно — победоносной, так что перейдем сразу к следующей части нашего повествования.

«Проблема связи. Ты знаешь, золотой мой, как фальшивая монета, племянник, что, в принципе, я традиционалист и предпочитаю хорошие вилы гамма‑излучению и расплавленную серу атомному реактору, но в нашем предприятии одной традиции недостаточно. Необходимо супероружие! А в теперешних поразительно любительских временах таким оружием является информация и связь. Американцы выиграли битву под Мидуэй не благодаря героизму пилотов; баталия была решена на земле, когда их шифровальщики разгадали японский код. Вывод напрашивается очевидный: кто обладает средствами связи, недоступными противнику, тот выиграет. Мы располагаем таким средством. Именно оно позволяет мне писать на листке, который ты, удаленный от меня на тысячи миль и несколько измерений, в данный момент держишь в руке. Это как бы новейшая форма древнего телетайпа. Сие изобретение сделал японский ученый, профессор Касаки, который в абсолютной тайне проводил исследования с сороковых годов нынешнего столетия. Его проблема состояла в том, что он не мог решить кому завещать изобретение. Собственное правительство казалось ему чересчур либеральным, американцев же он считал противниками. Китайцев было слишком много, аборигенов Тасмании  — слишком мало. Поэтому он маялся с ним, словно крыса, поедающая собственный хвост, а когда наконец узнал, что его внучек связался с антиатомным движением, уничтожил лабораторию, результаты исследований и в конце концов сделал себе харакири…» 

— Ну, так, вероятно, с этим покончено?

«А как ты думаешь, куда попал этот „Желток“ после смерти? К нам! И здесь он наконец нашел партнера, которому мог без опаски доверить плод своей научно‑технической мысли. По переданным нам проектам были изготовлены модели, а после удачных испытаний их передали на землю. Сейчас они находятся у нашего давнего сотрудника, некоего доктора Шатлена, который выдаст их первому, знающему пароль…» 

Подробностей было очень много и, поверьте, сейчас трудно воспроизвести все письмо, тем более, что оно было Меффом съедено. Это произошло в тот момент, когда самолет опускался на парижский аэродром. Приближалась стюардесса. Мефф прожевал бумагу, не заметив, что внизу странички под последней фразой: «Только очень тебя прошу, будь осторожен…»  находится выписанное печатными буквами словечко «verte» .  Впрочем, он все равно не знал латыни.
Допрос в комиссариате Фаусон перенес мужественно. Впрочем, комиссар Сюрель отнесся к американцу с необыкновенным пониманием, чуть ли не по‑отечески, соболезнуя судьбе Мэрион, сочувствуя тяжелым переживаниям и удовлетворившись подписью под протоколом, который закрывал дело. Он оказался даже настолько предупредительным, что позволил воспользоваться телефоном. Фаусон, естественно, позвонил Аните.
Девушка была удивлена, но и обрадована его молниеносным выздоровлением. Мефф ковал железо, пока чувствовал, что обладает притягательностью.
— Я должен с вами встретиться, хотя бы для того, чтобы поблагодарить за вторичное спасение. Кроме того, мы, собственно, никогда не беседовали подолгу…
Она согласилась неожиданно быстро. Только просила назначить встречу пораньше, поскольку вечером у нее с подружкой самолет в Швейцарию. Она собиралась провести неделю на лыжах, воспользовавшись обильными снегопадами в горах. Фаусон предложил небольшой бар около аэродрома.
— Какое совпадение, я тоже намеревался лететь, — сказал он, не погрешив против истины. А потом, не сдержавшись, потер руки, что, пожалуй, для человека в глубоком трауре было жестом несколько преждевременным.
Пожар отеля «Парадиз» выполнил еще одну серьезную задачу. Это был сигнал для команды Меффа. Красно‑золотой факел, хоть по известным причинам и не зафиксировался на фотопленках, был разрекламирован средствами массовой информации даже в самых удаленных уголках земного шара. Странный, огромный пожар, человеческие жертвы, ликвидация преступной шайки, чудом спасшийся американец — это неизбежно должно было попасть на первые полосы газет.
Упыри, в соответствии с договоренностью, восприняли это как указание на то, что время пришло, надо отправляться на условленные аэродромы и дальше поступать по инструкциями.
Дракулу известие застало в Киото, древней императорской столице Японии. Вампир, измененный до неузнаваемости — череп покрывала густая седая шевелюра, глаза скрывали темные очки, а рот заполнял полный набор нормальных пластмассовых зубов, теперь жил под именем доктора Поповичи, румынского гематолога‑пенсионера, проводящего две недели на отдыхе в Стране Цветущей Вишни. Это был отличный метод конспирации. Документами на имя доктора Поповичи князь с успехом пользовался уже несколько раз во время своих тайных и кратких посещений отчизны; не обращая внимания на риск, отправлялся в горы Трансильвании, чтобы бродить по лесным тропинкам и вдыхать воздух своей юности, а порой патриотично глотнуть несколько миллилитров здоровой сельской ухи! Что же до научной специализации, то в гематологии он разбирался как никто другой.
Оборотень предпочитал держаться не столь посещаемых тропок. Обритый и подстриженный «под ежа», он залег в логове неподалеку от Катманду, где якобы тренировался перед участием в боливийской экспедиции на Аннапурну.
Интересно, что сказали бы о теперешней внешности Франкенштейна его старые коллеги Борман, Гейдрих или хотя бы Канарис? Исходя из посылки, что под фонарем темнее, немецкий аристократ отправился на недельную экскурсию в Израиль. В канадском паспорте под фотографией можно было прочесть: «Франк Н. Штейн, прож. в Монреале». После множества пластических операций он не опасался опознания, кроме того, прирожденный служака, он с удовольствием выполнял приказы, хотя из‑за жары вынужден был носить обувь с тройной подошвой. Святая Земля горела у него под ногами.
А Утопленница? Переодевшись в мужской костюм, уже несколько недель она кочевала с группой «почитателей песка» по пустыне Мохаве. Однако надеялась, что прежде чем наступит пора коллективно закапываться в землю, она получит сигнал к началу операции. Днем и ночью она не расставалась с миниатюрным транзисторным приемником с наушниками и, как только получила сигнал, тут же отправилась в Мехико‑сити, авиапорт которого был ей назначен в качестве пункта связи.
Дракула направился в Токио, Оборотень — в Дели, а Франкенштейн в известный по резне, некогда устроенной террористами, аэропорт Лёд неподалеку от Тель‑Авива.
А Мистер Приап или теперь, если желаете, Альдо Тортини, по‑прежнему торчал в Нью‑Йорке, сбежав от своих предполагаемых преследователей в метро. Уже на следующий день он преобразился в безногого калеку и начал карьеру игрока и портретиста на одной из людных улиц Бронкса.
Самолет из Парижа приземлился в 18:20. Изумительный, похожий на птицу «Конкорд». Для Брижитт это был первый полет на этой линии, так что среди членов экипажа у нее не было ни близких подружек, ни пилота, с которым можно было провести день и ночь отдыха перед возвращением. Кроме того, надо было выполнить поручение. Старичок, который на аэродроме просил ее об одолжении, так волновался, так просил, чтобы лекарство было доставлено своевременно, что едва она ступила на землю, как тут же отправилась на поиски почты. Около стеклянных дверей наткнулась на мотоколяску с надписью «Инвалид Грязной Войны», на которой какой‑то калека наигрывал на губной гармошке «Янки Дудль», мелодию, знакомую ей по передачам Голоса Америки. Она прошла было мимо, когда калека вдруг перестал играть и скрипяще бросил:
— Простите, мадемуазель, вы случайно никогда не бывали в Вавилоне?
— В развалинах Вавилона однажды, но десять раз бывала в недалеко оттуда расположенном Багдаде.
— А не можете ли вы поддержать несчастную жертву милитаристского экспансионизма и циничного нарушения прав человека…
Она раскрыла сумочку, вынула небольшой пакетик и кинула его в складки покрывала.
— Да вознаградит вас судьба детьми, да будут ваши пути высокими, а полеты смелыми, — поблагодарил инвалид.
Брижитт поспешила отойти, как бы чувствуя, что лучше будет поскорее покончить с заданием. Хозяин посылки дал ей пятьсот долларов. Их следовало потратить. Некоторое время она размышляла, как проще добраться от аэродрома имени Кеннеди до города.
Тем временем Альдо Тортини так же быстро отъехал от почты и принялся с террасы наблюдать за стальной птицей со знаками «Air France». Он рассматривал самолет долго, бормоча слова, которых нет ни в одном человеческом языке.
Экскурсия на Манхэттен начиналась неудачно. Такси с рыжим водителем‑ирландцем на одном из перекрестков чуть не столкнулось с огромным «кадиллаком». Таксист избежал столкновения, но отъезжая в сторону, задел фонарный столб. Треснуло стекло…
— Простите ради бога, — извинялся водитель «кадиллака», быстро открывая портфель и сунув банкноты опешившему шоферу. — Надеюсь, я не очень напугал мисс? — обратился он к Брижитт.
— Меня не так легко напугать, — сказала стюардесса, которая вышла из машины и рассматривала повреждения. — Риск — моя профессия.
— Моя тоже, — сказал виновник, — если позволите, я отвезу вас куда угодно, даже на Огненную Землю.
Она изучающе взглянула на говорившего. Могло быть хуже. Высокий, широкоплечий, с выбритой физиономией морского волка или профессионального сафариста. Она подумала, что ей, собственно, нечего делать, а незнакомец не походил на мужчину, с которым можно было соскучиться.
— Принимаю предложение, меня зовут Брижитт Лебланк.
— А я Ларри Белл, — он крепко, но с чувством пожал ей руку.
Смешная, веселая, сумасбродная Брижитт, со стройными ножками, маленькими грудками и шельмовской улыбкой. Иногда хорошо быть безрассудной. Могла ли она предполагать, ужиная на Пятой Авеню в баре отеля, что в то же самое время ее подружка Бабетта лежит мертвая в морге Тель‑Авива вместе с пятью жертвами бомбы, взорвавшейся под микроавтобусом, направлявшимся с аэродрома в город?
Подумала ли она, танцуя с Ларри в итальянской пиццерии и поглощая различные «дары моря», о смуглолицей Антуанетте, которую через пять минут после того, как она вошла в комнату в делийском терминале, укусила королевская кобра? Белл азартно рассказывал о тайнах плаванья под парусами по ревущим сороковым, а тем временем Антуанетта металась в агонии. Вероятно, ее удалось бы спасти, но неведомо почему солидные двери были заперты снаружи, телефон выключен, тревожная сигнализация не действовала, а окно, как это бывает в климатизированных помещениях, невозможно было ни открыть, ни разбить. Когда через несколько часов в комнату стюардессы заглянула индийская горничная, было уже поздно.
Искрометный вечер! Последний в жизни Симоны, худощавой и маленькой, как Эдит Пиаф. Что заставило ее сразу после прибытия в Мехико‑Сити нырять в одиночку в пустующем в это время гостиничном бассейне? Неожиданная спазма, отчаянные удары руками по воде…
В то же самое время разгоряченная поцелуями одинокого моряка Брижитт, забыв в роскошных апартаментах для молодоженов о принципах и обязательствах перед растяпой‑женихом, без конца повторяя «поп, поп!», сдалась. А когда наступило утро и Солнце заглянуло в гостиничную спальню, оно, слегка сконфузившись, увидело полудетскую мордашку стюардессы на широкой груди морского волка…
На противоположной стороне шара, в токийской клинике умирала от отравления высокая, как жердь, Мирей — постоянный объект беззлобных шуток подружек из «Air France».
Мадемуазель же Лебланк смотрела чудесные, беззаботные цветные сны. Несколько раз в них возникал ее Ларри. Что и говорить, это был отличный парень. А сколько он знал веселых историй и анекдотов. Он ухитрялся один банкнот превратить в шесть одинаковых, неожиданно вынуть у бармена из носа фужер, щелкнув пальцами, заменить коньяк в закупоренной бутылке на кока‑колу и тем самым заставить кельнера трижды бегать в бар.
У этого изумительного человека была только одна неприятная вещь — руки. Весь день он не снимал перчаток, в кафе стоял полумрак, так что во всей красе Брижитт увидела их слишком поздно. Они были красные как вареные раки.
— Обморожение, — объяснил Ларри Белл, — результат приключения в Арктике.
Он просил ее как можно больше рассказать о себе, о работе, друзьях. Особенно подробно расспрашивал о последнем полете. Не случилось ли чего интересного?
— Нет, все в порядке, — отвечала Брижитт, закрывая ему рот поцелуями. Она чувствовала себя искренне влюбленной. Ну, может, слишком сильно сказано — влюбленной. Увлеченной. Никогда ей еще не встречался такой изумительный мужчина. Конечно, о посылке и калеке она не рассказала бы даже собственной бабушке.
Белл не спал уже давно, чувствуя сладкий груз на груди. Его мысли были далеко отсюда. Его чрезвычайно интересовало, что прислал перед смертью (если верить рассказам прессы о пожаре) синьор Дьябло своему соучастнику и нелояльному проректору Школы упырей по прозвищу Мистер Приап?
Уверенность Фаусона в том, что игра с Анитой будет нетрудной, а матч закончится со значительным перевесом в его пользу, проистекала из двух посылок: убежденности, что его внешние качества произвели на девушку ошеломляющее впечатление и из информации, что это существо скромное, не испорченное, то есть с огромными, неиспользованными запасами чувств, которые можно будет вволю эксплуатировать, словно только что открытое месторождение. Мефф не намеревался мгновенно штурмовать и требовать немедленной и безусловной капитуляции, а собирался поиграть в осаду. Хотел распалить девушку, опутать ее, а лишь потом, как опытный паук, смаковать жертву.
Кроме того, теперешний Мефф уже не был тем несдержанным соблазнителем с аэродрома в Орли, который в первый раз направил свой взгляд на Гавранкову. Тогда он восхитился ею естественно, как самец, пожелал ее, как прелестную игрушку, к тому же навсегда. Сейчас, пропитанный дьявольством, как алкоголик водкой, он прежде всего мечтал о психическом удовольствии, какое может дать нарушение невинности, осквернение Добра. Анита влекла его, но одновременно раздражала своим благородством и бескорыстием. Он хотел пробиться сквозь тайну ее красивого личика, добраться до темных закоулков на дне ее святой души (таковые должны были быть, не могли не быть!) и извлечь их на дневной свет. Он мечтал о совращении Гавранковой с пути истинного. В снах ему являлись эротические картины, по сравнению с которыми «Эмманюэль»  показалась бы сказочкой для пай‑мальчиков.
— Представь себе, я еду одна, — сказала прелестная чешка, когда они заняли столик в кафе аэровокзала.
— Что‑то случилось? — спросил Мефф.
— Сильвия три часа назад сломала ногу. Она только что звонила. Опечалена ужасно. Говорит, споткнулась обо что‑то невидимое, когда спускалась по лестнице…
— Невидимых вещей не бывает, — улыбнулся Мефф. Анита взглянула на него своими огромными, влажными глазами и сказала серьезно:
— А блаженные духи?
— Духи, а тем более блаженные не лезут под ноги девушкам, отправляющимся в горы. Что закажем, коньячок?
— Я бы хотела мороженое, — сказала она, капризно изгибая красивые губки.
— В таком случае, я тоже. С фруктами.
А потом они беседовали. В основном об археологии. Гавранкова рассказывала о последних раскопках в Иерихоне, где до сих пор не обнаружили каких‑либо объектов, отличающихся от обычных жилых домов; не было ни дворцов, ни храмов.
— Может, это доказывает, что вера и религиозный культ — вещи более поздние, приобретенные, продукт человеческой обособленности в процессе развития производительных сил, — заметил Фаусон.
— Не обязательно. Возможно, в те времена у каждого бог был в сердце.
Затем разговаривали о родных, и Мефф тонко продал информацию, что он все еще холостяк (это обычно поднимало его значимость в глазах простушек в среднем на 72%). Анита поведала кое‑что о себе. Родителей она не помнила, они умерли вскоре после переезда во Францию, ее воспитала тетка, а когда и та скончалась, Гавранковой было около десяти лет, тогда ею занялись монахини. Несколько лет она провела на юге Франции. Когда ей исполнилось семнадцать, ее неожиданно отыскала двоюродная сестра Соня, постоянно живущая в Италии. Она впервые надолго покинула монастырь и провела три чудесных месяца в Италии. Рим, Неаполь, Капри… Когда Анита говорила об этом путешествии, в ее глазах светилась голубизна итальянского неба. Соня обязательно хотела выдать ее хорошо замуж. Сама замужняя (муж — преуспевающий архитектор), она считала, что это единственно разумная карьера для приличной женщины. Анита была иного мнения. Помпеи и Римский Форум пробудили в ней страсть к античности. Она хотела учиться. Однако проведя год в университете в Риме, решила, что лучше будет перебраться в Сорбонну.
Мефф сделал вывод, что отношения Аниты с Соней, точнее, с ее мужем Карло решительно испортились. Анита приняла «с отдачей» небольшую пенсию от кузины и полгода назад перебралась в Париж. Пенсии хватало на оплату общежития и скромное содержание. Как подающая надежды студентка она получала стипендию и, кроме того, немного подрабатывала переводами с итальянского. Иногда решалась на работу приходящей няней.
Гавранкова рассказывала о себе довольно долго., и наконец взглянула на часики.
— Мне надо еще успеть продать билет Сильвии.
— Никаких проблем, — заметил Мефф. — Я его покупаю.
Она удивленно взглянула на него. — Вы тоже в Швейцарию?
— Мне как раз нечего сейчас делать.
— А вы умеете ходить на лыжах? Я немного тренировалась в Пиренеях…
— Попытаюсь.
Они встали. Гавранкова, несмотря на протесты Фаусона, заплатила за себя.
— Но ведь у вас, кроме папки, нет с собой ничего, — удивленно заметила она, когда они направлялись к таможенному контролю.
— Мой единственный багаж, да и то весьма хлопотный — я сам.
Всю долгую жизнь Бельфагор мечтал стать двойным агентом. Чувствуя, что его игра с Пеклом может однажды закончиться тяжелыми ожогами, он заблаговременно подготовил себе аварийный выход. Пытался флиртовать с конкурентами. Другое дело — «белые» были контрагентами не из лучших. Считая Бельфагора (и справедливо) закоренелым грешником и отбросом общества, они даже слышать не хотели о том, чтобы использовать его в качестве постоянного разведчика. Правда, порой принимали от него достаточно ценную информацию, но всегда безвозмездно и не прося больше ни о чем. Когда ректор напоминал хотя бы о признательности, окружной администратор «белых» отвечал:
— Когда‑нибудь тебе это зачтется.
Поэтому, хотя обещание было довольно расплывчатым, подложный черт считал его делом будущего. Так сказать, векселем.
Афера с синьором Дьябло, которому, несмотря ни на что, удалось выбраться из Ледового Замка, закончилась тем, что даже за Полярным кругом Бельфагору стало жарковато. Он чувствовал, что пора сматывать удочки. Мечтал отомстить Гному. Однако предчувствуя, что события в училище были только частью огромной головоломки, он решил поиграть в детектива. Уничтожить Приапа и одновременно разгадать всю игру. После такого презента, считал он, «белые», забыв о всяких доктринальных предубеждениях, должны будут взять его к себе. К тому же не рядовым!
Полярную станцию он покинул хитрым манером. Передал телеграмму об эпидемии, разразившейся, якобы, на базе, и уже через несколько часов загрузил в вертолет полдюжины учеников, которым предварительно ввел дозу микробов воспаления мозга, и в качестве сопровождающего направился в теплые страны. В Центре взял отпуск за несколько прошлых лет и наконец смог почувствовать себя свободным человеком. Предпочитал не искать контакта с Пеклом, полагая, что синьор Дьябло мог направить туда какой‑нибудь отчет.
Зато установил связь с конкурирующей стороной. «Белые», как обычно, внимательно выслушали его сообщения, не прокомментировав их, и единственное, что ему удалось от них вытянуть, было сообщение, что след Гнома затерялся в Нью‑Йорке.
Ректор сбрил бороду, извлек давно подготовленные документы на имя Ларри Белла и отправился на восточное побережье.
Отыскать Приапа традиционными методами было невозможно, кроме того, на это требовались люди и время. У Ларри, так мы его будем теперь величать, не было ни того, ни другого.
Он просмотрел переснятое на микропленку досье Приапа. У хитрого карлика было широкое, хоть и достаточно характерное амплуа. Цирковые фокусы, игра в калеку, изображение из себя ребенка‑уродца, погружение в зимнюю спячку, работа по подделке лотерейных билетов и махинации с рулеткой. Другие возможные профессии — человек‑паук, человек‑муха, инспектор канализационных устройств, пиротехник, сутенер, пресс‑атташе, экспонат в зоологическом саду…
Бельфагор быстро проанализировал данные. Большинство перечисленных занятий требовало определенного времени на освоение с ролью, легче всего было стать калекой (Приапу даже не надо было прикидываться таковым), либо погрузиться в зимнюю спячку. Правда, спячка исключала участие в заговоре. Итак — калека.
Сколько может быть калек в четырнадцатимиллионном городе? Много. В такой ситуации ректор решил пойти испробованным путем Игры Свободных Ассоциаций. Он поставил на своих часиках будильник, отвел стрелку на несколько секунд и, сконцентрировавшись, начал ассоциировать:
— Приап‑божок, божок‑шеф, шеф‑президент, президент‑Кеннеди… Пи‑ик! — протяжный писк электронного будильничка прервал ход ассоциаций. Бельфагор задумался. Покушение? А может, Гном укрылся в ирландском районе?
Он снова отвел стрелку и попробовал еще раз.
— Вселенная — мир, мир — земля, земля — воздух, воздух — полет…
Пи‑ик!
Дьявольщина, что могло быть общего у президента Кеннеди с полетом или летанием? Может, последняя поездка в Даллас…? Вдруг его взгляд упал на карту Нью‑Йорка. Все! Порядок! Ошибки быть не могло! Интуиция подсказывала ему аэропорт им. Кеннеди.
Он попал в десятку.
Приапа он увидел почти сразу же. Гном сильно изменился, но Ларри узнал бы его и под землей. Это случилось в тот момент, когда стройненькая стюардессочка бросила карлику какой‑то пакетик. Но было что‑то в этом жесте, что заставляло задуматься. Хоть логика велела идти за Гномом, Белл, интересный и помолодевший лет на сорок, направился за девушкой. О том, чтобы вырвать у карлика посылку в толпе народа, он и не мечтал, кроме того полудьявол в непосредственной стычке не оставил бы ни малейших шансов даже самому наилучшему из иллюзионистов. Поэтому он пошел за Брижитт. И, как мы знаем, не пожалел.

XVII

Если изобретение профессора Касаки когда‑нибудь распространится, оно несомненно станет для XXI века тем же, чем для XX столетия были открытия Беккереля и супругов Кюри. Быть может, независимо от гениального японца то же самое изобретут ученые других стран. Возможно, это им уже удалось, только они предусмотрительно предпочитают не раскрывать секреты.
Возможность существования биологических волн допускалась достаточно давно, но при этом в поисках сути явления их пытались отождествить с электромагнетизмом или проникающим излучением. Касаки первый предположил, что биологическая волна, проявлением которой являются телепатия, общение животных и оккультизм, имеет скорее метафизический, нежели материальный характер.
Волна, более быстрая, нежели свет, проникающая сквозь все и вся. До сих пор не обнаружена преграда, которая была бы способна ее задержать! Разве можно представить себе что‑то столь же необыкновенное?!
Широко известные опыты с кроликами могли бы подтвердить концепцию Касаки. Беда в том, что экспериментаторы не сделали из них соответствующих выводов. Хоть сами опыты были любопытны. В опущенном на дно моря батискафе автомат умерщвлял молодых крольчат, матери которых, находящейся в тысяче километров от них, был вживлен в череп электрод. В момент смерти потомства возникала реакция в мозгу крольчихи. Сопоставление времени показывало, что реакция происходила быстрее, нежели до матери мог бы дойти импульс, летящий со скоростью света.
Здесь не место и не время шире пояснять теорию Касаки, которая, зиждясь на научной основе, одновременно имела много общего с верованиями Востока, в том числе и с принципами перевоплощения. Низ сумел применить ее на практике. Для этого в соответствующие емкости помещали долгоживущие штаммы чрезвычайно восприимчивых бактерий, которые в ответ на биологический импульс могли пульсировать с частотой миллион колебаний в секунду. Оставалось найти стимулятор, который был бы в состоянии вызывать такие действия бактерий, а также трансформатор, который реакции бактерий, пересылаемые биологическими волнами, переводил бы в информацию, передаваемую с помощью нормальных электрических импульсов.
Вот и все. Таинственные коробочки, которые получил в свое распоряжение Фаусон, попросту были приемо‑передающими устройствами и одновременно приставками к телевизорам, благодаря чему импульсы, принятые обитающими внутри них бактериями, могли трансформироваться в изображение на экране и звук в микрофоне, будучи в полете совершенно неуловимыми для тех, кто не имел подобных устройств.
Таким образом, снабдив аппараты десятивольтовой плоской батарейкой и воткнув штекер в гнездо антенны любого приемника, Мефф Фаусон мог общаться с пятеркой своих агентов независимо от того, находились ли они на дне Маракотовой бездны, на южном полюсе или на Луне. При звуковом контакте не нужен был даже дополнительный приемник.
Мефф оптимистически предполагал, что невинность будет утрачена Гавранковой в некоем симпатичном отеле в Берне, и с этой целью не щадил усилий и средств. Он выбрал лирический вариант. Пригласил Аниту на ужин, не жалел комплиментов, рассказывал о своей молодости на ранчо у дяди, о работе проектантом, однако при этом предусмотрительно обходил стороной сексуальные эпизоды. Девушка, казалось, поглощала его рассказы широко раскрыв глаза, со щечками, слегка порозовевшими тем прелестным лососинным цветом, который может быть либо признаком истинной девственности, либо пудры высочайшего качества.
Он заказал шампанское. Увы, Анита оказалась трезвенницей. Он выпил сам. Предложил потанцевать. — Я не умею, — разоружающе ответила она. И она действительно не умела. Он проводил ее в номер, но ни один из поддающихся чтению намеков на тему, касающуюся возможности продолжить беседу в более интимной обстановке, не был ею надлежащим образом прочтен, и девушка решительно попрощалась с ним на пороге. Он пытался ее поцеловать, но получил для этого строго ограниченную зону, столь же далекую от интересующих его районов, как Гренландия от джунглей Конго. «Старею, что ли?» — подумал Мефф. За все время вполне милого общения ему не удалось сократить дистанцию. Вокруг Гавранковой как бы располагался защитный колпак, которого он не мог пробить. Он брал ее за руку и прикасался к теплому льду, глядел ей в глаза и безнадежно тонул в них, без всякой надежды оттолкнуться от дна.
Некоторое время он подумывал проникнуть к ней сквозь стену в середине ночи, но, во‑первых, комнаты были выстелены и оклеены каким‑то удивительным противоантихристовым материалом, препятствующим такому проникновению, а, во‑вторых, он боялся, как бы преждевременно не сжечь все мосты, в случае, если б сейчас ему не удалось…
За мгновение до того как уснуть, он узрел очами воображения лицо Мэрион и ее руки, отчаянно взбивающие пену, но отогнал эту картину.
«Во мне слишком много от человека!» — подумал он и вытащил из загашника последнее письмо дяди. Он уже знал технику чертового телетайпа. Бумагу пропитали раствором с мертвыми бактериями, однако реагирующими на биологические волны своих соплеменников — их излучение вызывало почернение бумаги. Ничего сложного.
Письмо можно будет прочесть завтра — так что самое позднее утром он узнает о цели всей этой невеселой игры, в которой ему досталась роль то ли демиурга, то ли бездумного орудия. Он успел эту роль полюбить.
Сколько было лет Бельфагору? В принципе, семьдесят восемь, но все говорило за то, что тридцать шесть. Получив от Низа первую дотацию, он провел фундаментальное гериатрическое лечение, в котором важнейшим элементом было получение гормонов от некоей камерунской гориллы, что подняло привлекательность Его Магнифиценции в глазах прекрасного пола в пять раз. Восторги Брижитт не были чем‑то исключительным. Иллюзионист объединял эротическое искусство мужчины с юношеской витальностью, культуру любовных ласк со стихийностью, основательное знание с изобретательностью щенка.
Однако в то утро не нежности были у него на уме, хотя теплое, прижавшееся к нему тело стюардессы дарило ему столько роскоши, сколько не дала бы даже самая лучшая японская электрическая подушка.
Ларри мыслил. Он мыслил и делал выводы. Быть может, кто‑то из хозяев синьора Дьябло решил, что сицилийский черт, выполнивший свою миссию, уже не потребен и своеобразным способом «отозвал» его с земного поста. Стюардессу же использовали как бессознательного связника для установления контакта с завербованным. Минуточку! Но ведь из слов Агента следовало, что вновь привлеченных было больше. Брижитт встретилась только с Приапом. Вывод — другие находились в разных местах. Белла так увлекла эта догадка, что он соскользнул с ложа, прошел в соседнюю комнату, и позвонил в «Air France». He в нью‑йоркское представительство, а прямо в центр. Симпатичный молодой человек, с первых же слов понявший, что иностранец намерен спросить о стюардессах, воскликнул:
— Ах, перестаньте! Можно подумать, что у нас и без того мало забот!
Белл с величайшим трудом установил, что почти одновременно произошло несколько несчастных случаев. Потратив час на телефонные разговоры, Ларри узнал о Бабетте в Тель‑Авиве, Антуанетте в Дели, Симоне в Мехико‑Сити и Мирей в Токио.
«Любопытный разброс!» — подумал он и заглянул к спящей Брижитт. До чего ж эти юные девы умеют крепко спать, хотя вокруг происходит столько интересного и любопытного!
Если он верно рассуждал, то свежеиспеченной любовнице угрожала смертельная опасность. Удивительно, что она еще была жива. Несколько мгновений Белл раздумывал, не сообщить ли о своих выводах «белым», но решил, что пользы в том мало. Они всегда лучше умели пропагандировать Добро, нежели эффективно бороться со Злом! Нет, он доведет дело до конца сам! Тем более, что он знал, на какие пакости способен Гном. Белл по телефону заказал завтрак в номер, и, когда его доставили, он, прежде чем поцелуем разбудить Брижитт, влил несколько капель некоего вещества в чашечку кофе с молоком. И размешал…
«Конкорд» взлетел в шестнадцать. Повышенное количество перевозок в эту пору года заставляло авиакомпании временно сокращать для экипажей перерывы между рейсами. Капитан Миллери беспокойно поглядывал на часы. До полного состава все еще недоставало одной стюардессы. Новой.
— Ну, нет, — сказал он второму пилоту, — столько людей не могут ждать одной бабешки. Старт.
Когда серебристая птица взвилась над Атлантикой, никто из экипажа и пассажиров не предполагал, что через полтора часа всех их поглотят волны океана. Невелика трудность для Мистера Приапа, освоившего практическую невидимость, подбросить в багажный люк немного взрывчатого пластика с тщательно установленным часовым механизмом.
Брижитт проснулась лишь вечером. Она была в отчаянии и убеждена, что потеряла работу.
— Почему ты меня не разбудил! — кричала она на Ларри, — я тебя убью!
Ничего не говоря, он потянул ее к радиоприемнику. В очередной раз сообщалось об одной из величайших авиационных катастроф. Брижитт побледнела. Потом он подсунул ей вырезки из газет и телексы о судьбе ее пятерых подружек.
— Теперь у тебя уже не будет от меня никаких тайн? — спросил он.
Она кивнула и залилась детскими слезами.

«Это мое последнее письмо, дорогой племянничек, и когда ты его прочтешь, то наверняка поймешь, что следующих быть не может. Предварительно прошу тебя сохранять спокойствие. То, что ты узнаешь, тревожит даже меня, хотя я  — автор всего замысла. Я уже написал тебе, что мы должны совершить последнее деяние в истории Земли. Этот мир погибает, но мы ни в коем случае не можем допустить, чтобы это стало делом рук жалких людишек. Конец света сотворим мы! Завтра!» 

Мефф на мгновение прервал чтение и прикрыл глаза. По окну бернского отеля барабанил дождь, снизу долетал обычный шум улицы. Фаусон вздрогнул и, хотя знал ответ, еще раз для порядка задал себе вопрос: «Я не сплю?»

«Нет, ты только теперь пробуждаешься. Пробуждаешься, чтобы осуществить последний этап миссии, и говорю тебе, не жалей этот мир, ибо он не удался, ох, как не удался! Еще немного и он сам себя уничтожит. Я тебе уже писал: с некоторых пор ни мы, ни уважаемые конкуренты ни в коей мере не влияем на его судьбу. Попробуй возразить. Ты скажешь, что еще остались районы самозабвенной веры, бастионы добра и области, менее отравленные. Возможно. Но, во‑первых, там в основном процветает вера неглубокая, представляющая собою всего лишь как бы противовес недостаткам в других направлениях, и если даже она и глубока, то незагнившие пока что регионы образуют лишь малые резервации, да что там, далекие периферии шарика. Не там расположены основные театры действий и, прежде всего, не там пишется сценарий современной истории. Конечно, довершить конец света мы доверим самим людям, но наступит это по нашей инициативе  — мы назначим время и способ. Твои же испытанные сотрудники будут лишь запалами, взорвущими пороховую бочку, коей является наша почтенная планета. Скажу тебе еще, почему мы решились на это сейчас. Не исключено, что инстинкт самосохранения может случайно заставить людей мыслить, и они отведут дамоклов меч. Может также случиться (в чем я лично сомневаюсь) какой‑нибудь неожиданный подъем, моральное обновление рода человеческого, массовые улучшения. Есть и сегодня закоулки с такими тенденциями. Ты хотя бы раз слышал о Новом Махди, пророке, который несколько лет подряд изумляет не только исповедующих ислам? Сейчас количество тех, кого надо было бы осудить, по сравнению с количеством спасенных для нас чрезвычайно благоприятно, а ты не представляешь себе, как они там, Внизу, верят статистике и любят ее, хоть в том, что тамошние чинуши подбрасывают Люциферу, количество подлежащих осуждению на вечные муки независимо от истинного положения всегда составляет 99, 9%. 
Конец света! Только в первый момент это звучит трагично. Ведь я имею в виду лишь гибель мира людей, мир же духов останется, более того, не отягощенный материальностью он будет процветать еще активнее. К тому же, будем откровенны: наше действие обладает всеми признаками самозащиты. Род человеческий с трудом, но развивается. Правда, нашим агентам (кстати, в этой плоскости мы активно сотрудничаем с «белыми) до сих пор удавалось „стимулировать“ развитие науки таким образом, что мы запихали физику в тупики атома и космоса, эффективно блокируя каналы, ведущие к открытию иных измерений, которые, между нами говори, находятся на расстоянии вытянутой руки. Открытие Касаки было одной из брешей в так называемом научном мировоззрении. Но появились и другие. Несколько лет назад, ты, вероятно, об этом слышал, прокатилась волна самоубийств в одном из исследовательских коллективов Принстонского университета: мы вынуждены были это организовать, ибо принстонцы находились в одном шаге от того, чтобы сорвать последний занавес, На наш счет следует также записать несколько автокатастроф с известными биохимиками, но из‑за недостатка кадров мы не имели возможности присматривать за всеми. К тому же ты сам имел случай познакомиться с этими так называемыми кадрами. Полный дьявол  — только ты, остальные  — получерти, то есть существа по меньшей мере частично смертные, все более слабые… А представь себе, что случилось бы, если б те самоубийцы изобрели‑таки транспространник (устройство для произвольной смены измерений) или эликсир жизни, а ведь это обычно связано одно с другим. Мало того, что люди стали бы бессмертными, во всяком случае, долгоживущими, так они еще могли бы беспрепятственно проникать в наш мир. Истоптали бы Пекло ногами тысяч туристов, более того, могли бы освободить всех находящихся там осужденных. 
Да что там Пекло! Получив власть над измерениями, людские толпы ворвались бы и в Рай. Чего уже вообще не могу себе представить! Ты понимаешь, братец, любимый мною, как британская королева своими подданными?! 
Святой Петр в должности кассира при входе? Благословенные  — в качестве гидов или продавцов охладительных напитков! 
Но, впрочем, довольно, а то мое письмо постепенно превращается в справочник агитатора. А должно быть лишь приказом Нижайшего Низа, который, хочешь ты того или нет  — должен выполнить». 

«А вдруг не захочу?»

«А вдруг не захочешь? Ну, что ж, несмотря на всю симпатию к тебе как к ближайшему родственнику, заявляю: „Dura lex, sed lex“. Ты бы немедленно умер и, лишившись дьявольского иммунитета, как рядовой осужденный (ведь свою душу ты продал за миллион «зеленых»), отправился бы на самое дно, в огонь, серу и подвергся бы столь изощренным мукам, что приличное воспитание не позволяет мне их перечислить…» 

Мефф, несколько обеспокоенный, вдохнул побольше воздуха. Горло у него было сухим, как нора песчаной лисы.

«Но довольно о неприятном, ежели по сути дела нас ожидает роскошный фейерверк. Да, мы не можем организовать нашествие чудовищ в апокалипсических масштабах. Пекло подчиняется таким же законам, как и космос, где звезды угасают, а галактики разбегаются. Мы стареем, в нас все меньше энергии, температура падает. Конечно, на преступников огня хватает, зато обратные дороги на землю, некогда столь легкие, сегодня почти невозможны. Чтобы получить энергию, которую я сейчас использую для передачи письма, потребовалось выключить несколько сотен котлов и недогреть столько же. Такой перерасход энергии  — еще один повод к началу операции! Операции нашей самообороны, разумеется. 
Я уже сказал, что люди сами уготовят себе эту судьбу. Конечно, будет война, а как же иначе. Последняя, окончательная! Наши эксперты считают, что при теперешней напряженности в международных отношениях достаточно спровоцировать только первый удар, потом уже пойдет само собой, пока не исчерпаются арсеналы, что в конечном итоге сделает планету более бесплодной, нежели Луна, и столь же непригодной для жизни, как Венера. 
Как этого добиться, имея всего пятерых не первой молодости спецов? Прежде всего, необходимо оборудовать командный пункт. Укрытие. Лучше где‑нибудь в горах, в стране, которая не станет непосредственной целью первых ударов. Это обеспечит тебе контроль за ситуацией и возможность корректировок в случае, если эскалация гибели притормозится. Затем твои подручные совершат пять суперпровокаций. Во время послеобеденного сеанса связи ты прочтешь дальнейшую часть письма поочередно Дракуле, Франкенштейну и др. Передатчики сконструированы так, что ты сможешь контактировать с каждым, они же только с тобой, к тому же лишь по твоему желанию. Более того, ты можешь наблюдать их в действии, особенно, когда они находятся в пределах микрокамеры, укрепленной на передатчике. Кроме того, хотел бы обратить твое внимание на некоторые опасности…» 

Послышался стук в дверь. Мефф спрятал недочитанные листки. В комнату вошла горничная и довольно бесцеремонно включила пылесос.
«Если такие обычаи бытуют даже в Швейцарии, значит ничего путного из этого мира уже не получится», — подумал Мефф, взял телефон и скрылся в ванной комнате, чтобы позвонить Аните. Мысль выехать в горы вместе с ней с каждой минутой казалась ему все удачнее. Если еще кто‑нибудь за ним следит, он вынужден будет отбросить все подозрения. Кто же, скажите, отправляется на операцию в удаленный от центра мира высокогорный курорт, да еще и с девушкой? Он также радовался, что выбрал лежащий в солнечной долине Церматт. Идеальное место для руководства операцией.
Рассказ Брижитт был недолгим и искренним. Ларри получил точное описание доктора Шатлена, осмотрел все еще не истраченные пятьсот долларов и познакомился с паролем.
— Они попытаются меня убить? — спросила стюардесса.
Он серьезно кивнул.
— Спаси меня, Ларри! Он нежно обнял ее.
— Ни о чем ином я не мечтаю; кроме того, у меня с этими типами свои счеты.
— Прежде всего, они не должны узнать, что я жива.
— Я знаю субъекта, который это сделал, он очень методичен. Наверняка проверит список жертв. А потом станет тебя искать!
— О, боже!
— Но это прекрасно. Пусть ищет. Я только того и жду. Он нужен мне живой!
— Лучше бы уведомить полицию.
— Ничего наивнее не придумать. Этот зазнайка справился бы со всей полицией города. Тут надобно умение!
— А ты можешь?
— Да! Прежде всего кончаем с глупостями, — он глазами указал на постель. — Ты пойдешь на исповедь и причастие. Это тебя закалит…
— Но я давно уже не хожу в церковь.
— Ну, так начнешь.
— Зачем? Что общего у церкви с каким‑то ужасным убийцей? Неужели этот человек…
— В том‑то и секрет, что не человек. Она удивленно взглянула на него.
— А кто?
— Дьявол!
Брижитт остолбенела.
— После церкви, — продолжал Белл, — позвонишь в свою фирму, откажешься от работы и поведаешь им сказочку о том, что‑де застряла в лифте, не могла выбраться или о чем‑нибудь подобном. А я позабочусь о том, чтобы газеты поместили фото счастливой неудачницы рядом с сообщением о катастрофе. И будем ждать.
Поездка через Альпы во взятом напрокат авто была изумительной: озера, красочные долины, покрытые снегом вершины, серпантины и тоннели, несколько десятков километров между Кандерштегом и Гоппенштайном, которые автомобили преодолевают на железнодорожных платформах, — все это оставляет у туристов неизгладимое впечатление. Разумеется, у обычных туристов, а не у Первого Подрывника Земли.
Анита, восхищенная и совсем по‑детски реагирующая на прелести природы, заметила изменение, произошедшее в настроении Фаусона.
— Что случилось? — выспрашивала она, полная желания помочь либо поддержать его.
— Я разговаривал с шефом. Неприятности по работе, — ответил он и не очень‑то уж соврал.
— Но сейчас ты, вроде бы, в отпуске?
— Да, конечно, и кончим об этом.
Впрочем, по мере того, как они продвигались в глубь массива Альп, настроение Меффа менялось. Человеческую озабоченность вытесняла спесь. Как‑никак в его руках находились судьбы нескольких миллиардов индивидов homo sapiens. Словно суровейшая из парок, он держал в руке ножницы, которым суждено было перерезать нить цивилизации, обратить все достижения, надежды и свершения человеческого общества в безвременную, бестелесную вечность.
«Величайшее событие от сотворения человека, и мне, Меффу Фаусону, суждено это свершить. Поразительно!»
В Таше они оставили автомобиль на стоянке. Адский Ревизор заплатил только за двое суток, поскольку не намерен был транжирить деньги, даже если через двадцать четыре часа им суждено было превратиться в ничто. Они пересели в железнодорожный вагон и вскоре, вдыхая чистый горный воздух, уже наслаждались могучей панорамой Маттерхорна, который как раз выглянул из туч, дополнительно залитый ярким светом полуденного солнца.
— Господи, благодарю тебя за то, что могу видеть твое могущество, воплощенное в такую красоту! — воскликнула Гавранкова.
— Уже осталось недолго, — буркнул себе под нос Фаусон.
Во время поездки, по мере того, как горные вершины зябли в суровом холоде неба, казалось, таяло сердце девушки. Она позволила Меффу обнять себя, а в моменты особого волнения сама хватала его за руку.
«Славно идет, — радовался неосатана, — хорошо б и дальше так!»
В пансионате, хозяйкой которого была добродушная женщина, возникла, разумеется, проблема поселения. Мефф хотел получить двухкомнатные апартаменты с общей ванной, Анита же выбрала две соседствующие комнаты в мансарде, близкие, но создающие видимость хорошего тона. Потом девушка пыталась уговорить Фаусона совершить короткую вылазку, чтобы понаслаждаться снегом. Неподалеку был подъемник, но Мефф сослался на головную боль, к тому же приближалось время, назначенное на первый сеанс связи. Гавранкова переоделась в смешной цветастый свитерок и выбежала на улицу.
Фаусон вынул из саквояжа коробочку и соединил проволочкой с телевизором. Прежде чем нажать кнопку, для верности выглянул в коридор. Никого, если не считать трех скандинавов на другом конце коридора, затаскивающих в комнату лыжи. Он вынул письмо. Конец утренней части уже, к сожалению, выцвел, зато вторая часть чернела лучше, чем первоклассный крем для обуви.
Франк Н. Штейн сидел в кресле и от нечего делать смотрел программу иорданского телевидения, как всегда дающего материалы о Новом Махди. 
Одна из необыкновеннейших карьер нашего времени началась несколько лет назад, когда Мухаммад Идриси, доцент Каирского университета, неожиданно отверг все современное, роздал имущество нищим и удалился в пустыню размышлять и проповедовать Слово Божье. Не станем задумываться, была ли тому причиной смерть родителей и невесты в автомобильной катастрофе либо собственная тяжелая болезнь — важно, что в последующие годы по караванным путям и ниткам дорог Сахары путешествовал бывший ученый, ныне дервиш, живущий на подаяния, предвещающий скорый конец света, падение царств Гога и Магога и начало новой эры.
Ренессанс привлекательности ислама — явление не новое. Одновременно с «нефтяным оружием» и возрастанием силы арабских государств ощутимо повышалось и самочувствие потомков Пророка. Однако Идриси отличался от большинства «бичей божьих» своего периода. Он был противоположностью Хомейни, ни разу не произнес слова «святая война», а наоборот, старался выступать как ангел добра и милосердия. Он порицал деление на шиитов и суннитов, учил единому Богу, милосердному и всепонимающему, как бог христиан, который советует побеждать бесправие добродетелью, атеизм терпением, а обособленность солидарностью.
Никаких войн! Молитвы, посты, милостыня! «Един бог Аллах, Единый и неизменный. Он не родил никого, не был рожден. Никто ему не равен и не подобен» — вот и все кредо Мухаммеда ибн Али ибн Идриси.
Терпимость зачастую принимают за слабость, особенно если она берется утверждать, будто христиане всех мастей и евреи суть заблудшие братья, которые, быть может, получат искупление, и уже после смерти им будет дозволено произносить формулу «Нет бога кроме Аллаха и Магомет пророк его», а сие, как известно, есть ни что иное, как пропуск в рай. Однако Мухаммад обладал такой мощью убеждения, что его терпимость была сочтена признаком не слабости, а силы. О ней сохранили воспоминания сахарские номады, неофиты из Нигерии, пилигримы тысячи дорог от Мекки до Тимбукту, которых Идриси лечил и обращал в истинную веру (он был изумительным врачом, поговаривали — чародеем).
Были и противники. Первая попытка проповедовать веру у стен Великой Мечети в Мекке чуть не кончилась побитием его камнями. Его преследовали чиновники, бюрократы отказывали в выдаче паспорта. Несколько месяцев он провел в тюрьме в Оране по обвинению в бродяжничестве. Его интернировали в Исфахане за пацифистские проповеди, однако всегда находились люди, сердца которых смягчались, и перед пророком отворялись двери узилищ и кордоны пограничников, хотя он по‑прежнему был лишь одним из многих.
Перелом наступил в памятный рамазан прошлого года, когда один из генералов‑владык арабского государства приказал выкинуть Идриси из своих владений, предварительно выпоров. Пророк его простил, не простил Аллах. В тот же день, когда Мухаммада бичевали, самоуверенный политик скончался от апоплексического удара во время встречи с зарубежными журналистами. Постепенно Идриси начала окутывать вуаль популярности, творимые им чудеса стали записывать, вспоминать слова, которые осуществились, кто‑то назвал его Новым Махди.
Бывший доцент, а ныне человек божий в скромном одеянии, не подтверждал это, но и не отрицал; когда давал интервью, в его голосе звучала сладость и наивность. Хотя наивным он не был. Весь прошедший год он служил советами и добрым словом политикам, а в распространяемых средствами массовой информации выступлениях (он поселился в деревянном домике на колесах близ Главной Мечети в Мекке) взывал к милосердию и братству, причем не требовал ни чадры для женщин, ни драконовых мер против грешников. «Аллах взвешивает все деяния, не людям их оценивать».
Со своими четками из косточек слив, в которых каждая четка была одним из ста имен Аллаха, мизерный, почти хрупкий, опирающийся на пилигримский посох, он излучал силу, которая, могло показаться, не имеет права гражданства в современном мире.
И потому Франк Н. Штейн отнюдь не удивился, когда однажды, после ряда активных помех на экране телевизора, соединенного с биопередатчиком, возникло лицо Меффа Фаусона, читающего приказ Низа: «Завтра утром застрелить пророка во время молитвы на центральной площади Святого Города».
График операции, которой предстояло начаться через сутки с небольшим, был разработан с точностью швейцарских часов. Первым около пяти утра по Гринвичу (в Мекке было бы точно семь) должен был погибнуть Великий Дервиш, что вызовет возмущение арабских государств и незамедлительную нефтяную блокаду западного мира, особенно, когда пойманный Франкенштейн покажет, что действовал по наущению НАТО.
Спустя семь часов пришла бы очередь Мистера Приапа. С атомной бомбой домашнего производства ему предписывалось забаррикадироваться на крыше одного из небоскребов Манхэттена и предъявить ультиматум правительству, требуя роспуска Соединенных Штатов, передачи шести южных штатов неграм и одностороннего разоружения, грозя в противном случае взорвать город зарядом, во сто крат превышающим хиросимский.
На восточном побережье в тот момент было бы точно шесть часов утра. Спустя два часа, чтобы не дать передышки общественному мнению, в акцию включалась бы Утопленница — Сьюзи Уотерс. Еще раньше ей полагалось установить гипнотический контакт с пилотом космического корабля многоразового использования (в просторечии именуемого паромом), четвертый день пребывающего на околоземной орбите, захватив над ним власть и практически проникнув в его личность. Вначале она разорвала бы связь корабля с Землей, ликвидировав контакт экипажа с Центром управления полетами в Хьюстоне и других местах, а затем приступила бы к операции на орбите, состоящей в вылове искусственных спутников, принадлежащих конкурирующей стороне и являющихся, как известно, глазами и ушами их наступательно‑оборонительной системы.
Почти в тот же момент на севере Тихого океана Дракула выпустил бы из зафрахтованного корабля большую стаю птиц, которая полетела бы в сторону американских баз на Алеутах. Вроде бы, ничего особенного, если не считать того, что перья птиц будут покрыты алюминиевым порошком, и это на экранах радаров создаст иллюзию приближающейся эскадры…
— Но откуда я возьму столько птичек? — застонал карпатский князь.
«Мы были предусмотрительны,  — прочитал Мефф соответствующий абзац, — пятнадцать лет некий орнитолог из‑под Саппоро постоянно содержит целый курятник птиц и терпеливо ждет своего часа. Пароль знаете». 
— Знаю, — проворчал вампир.
Тревога должна была начаться около девяти часов по нью‑йоркскому времени и поставить на ноги всю оборонительную систему США. Вооруженные силы Китая, Индии и СССР, подчиняясь волюнтаристской деятельности космического парома, объявили бы тревогу на пятнадцать минут раньше.
Теперь Мефф связался с Оборотнем, который успел уже вернуться в непальскую глушь. Кайтек не обрадовался поручению. Его задание было самым трудным: он должен был преодолеть Гималаи, к югу от Лхассы проникнуть в строго охраняемую китайскую базу, с недавних пор вооруженную баллистическим оружием, и, воспользовавшись продолжающимся замешательством, запустить несколько ракет, одну из которых направить на базу Диего Гарсия так, чтобы она угодила в американский флот, вторую — на Ташкент либо Новосибирск, третью — на Бомбей. В Европе было бы время вечерних телевизионных новостей.
— Но это же вызовет мировую войну! — крикнул обалдевший Кайтек.
— Это‑то нам и нужно! — холодно прозвучал голос Фаусона. — Все ли поняли свои задания?
Он передавал очередные сведения, наблюдая сильно возбужденные физиономии сотрудников, давал дополнительные разъяснения, но не сообщал, какие задания получили другие.
В детали он не вдавался. Конечный результат акции, пожалуй, был ясен всем. Никто также не выразил удивления заменой синьора Дьябло Меффом Фаусоном. Договорились о контакте через шесть часов.
— Есть у меня один вопросик, — сказал Франкенштейн. — Что будет, если по какой‑либо причине не удастся установить связь по биологическому каналу?
— Отыщу вас традиционными средствами. Почта, радио и телефоны пока что действуют.
— Ясно!
О том же допытывался Гном. Ответ Меффа его явно не удовлетворил.
— А если вы не сможете отдавать распоряжения лично?.. Мало ли что.
Агент Низа задумался. Действительно, он работал один. А ведь нельзя исключить возможности неожиданных корректив в ходе операции. Он в задумчивости подошел к окну. Вдали замаячил цветастый свитерок. Он включил одновременную передачу всей пятерке своих агентов.
— В случае полной аварии, я воспользуюсь маленькой, глупенькой Анитой, — он направил на нее глазок микрокамеры, — дитя не знает ни о чем, тем легче она сыграет роль курьера.
— Порядок, — дошли до него голоса с нескольких континентов, а также чьи‑то подхалимские аплодисменты. Он пропустил их мимо ушей.
— Итак, за работу, милые коллаборационисты! Через шесть часов мы свяжемся снова. Сохраняйте осторожность до последней минуты. Не занимайтесь ничем другим. И, — патетически закончил он, — Веселого Апокалипсиса!

ХVIII

Интервью со стюардессой, которая будучи якобы запертой в лифте не успела на собственную смерть, показали в вечерних новостях. Приап понял, что испоганил дело. Поскольку контакт с шефом был назначен на девять часов по нью‑йоркскому времени, он решил «подчистить» район пораньше, дабы иметь возможность доложить о выполнении задания на сто процентов. К сожалению, он только под утро установил, в каком отеле остановилась девушка. Представившись по телефону репортером «Пари‑матч», договорился о встрече в самый полдень в баре на антресолях отеля. При нем был прекрасный, быстродействующий яд из рода кураре, который вызывает признаки, свойственные инфаркту, и не обнаруживается обычными гематологическими методами. После сеанса связи с шефом, получив все необходимые пояснения — идею с атомной бомбой он счел наилучшим из аттракционов, с какими ему приходилось сталкиваться, — Гном решил ликвидировать Брижитт не позже часа дня. Затем собирался нанести визит Джеральду Блэку, спятившему физику, который, расставшись с женой и институтом, жил в полуразвалившейся вилле в Нью‑Джерси, разводил цветы и мирно сосуществовал с бомбой. Нет‑нет, не с сексбомбой. С атомной. Блэк был научным гением и шизофреником, что, впрочем, не мешало одно другому. Собственноручно изготовленной бомбой он владел уже несколько лет, окружал ее заботой и любовью, никому не показывал и, скорее всего, не намеревался использовать. Ему достаточно было ощущать власть над жизнью и смертью города с многомиллионным населением.
Гном понимал, что Блэк не отдаст бомбу добровольно, но особых сложностей не предвидел. Покинув свою развалюху (вообще‑то это была не такая уж развалюха, коли в ней поместился бронированный сейф, способный скрывать в себе биологический передатчик), он, прикинувшись маленькой горбатой старушенцией, сел в первое попавшееся такси и назвал один не слишком дорогой отель на Манхэттене.
Проведя там несколько минут в дамском туалете, вышел, к ужасу других посетительниц, уже стопроцентным мужчиной, правда, горбатым, но одетым вполне светско, с аппаратурой, которую до того старательно скрывал под юбкой, — кинокамерой, фотоаппаратом, магнитофоном, блокнотом. Оставалось самое простое. Найти Брижитт и убить.
Весь вечер и ночь Ларри Белл мотался как угорелый. Позвонил в больницу, где оставил Фантомаса, Гипермена, Мумию и Черного Тигра. Состояние их здоровья существенно улучшилось. Через несколько дней, как утверждал врач, им разрешат встать. Несколько дней! Долго! Интуиция подсказывала Бельфагору, что на счету каждая минута. Если б воспитанники были здоровы, он отправил бы их на четыре стороны света в те города, где погибли стюардессы, чтобы вынюхать остальных участников, завербованных покойным синьором Дьябло. А так придется потерять как минимум сорок восемь часов… Но ничего не поделаешь. Зато он вооружился различными аксессуарами, которые могли быть полезны в небезопасной игре — приобрел кусочек освященного мела прямо из Рима, пополнил баллончик свежей порцией святой воды, раздобыл осиновый кол и четки некоей богобоязненной монахини.
Вооружаясь метафизически, он не оставил без внимания действий вполне материалистических. В магазине неподалеку от Центрального Парка купил набор оружия, которым можно было бы обеспечить небольшой отряд крестоносцев, приобрел комплект для гримировки, позволяющий при некоторой доле усилий превратиться в двойника Мистера Приапа.
Утром детектив, нанятый по телефону в Париже, сообщил Беллу, что врач, соответствующий описанию Брижитт, скорее всего звался Шатлен, и вчера скоропостижно скончался от инфаркта миокарда. Это в определенной степени подтверждало правильность подозрений. Ларри попросил проверить всех последних пациентов доктора и звонить даже при малейшей информации.
Бельфагор благословил предусмотрительность, подсказавшую ему, что половину средств, передаваемых Пеклом на счет Центральной Научной Лаборатории, лучше всего помещать на свое собственное имя. Теперь деньги пригодились, он был независим и имел достаточно средств, чтобы проводить следствие. Что касается смерти четырех стюардесс, то никакой новой информации не поступало. Всюду легковерная полиция сочла инциденты печальными, но тем не менее несчастными случаями.
Ночью Ларри спал не больше получаса. К Брижитт не прикоснулся, несмотря на обоюдное желание. Под утро, подкрепившись солидной порцией кофе, напоминавшей цистерну с жидким асфальтом, он еще раз подытожил имеющиеся сведения.
Он знал, что операцию, предпринятую Низом, характеризует значительный размах, а ее исполнители не отступят ни перед чем. Кроме того, это должна быть задача, охватывающая не один город либо страну. Агенты были разбросаны по Земле, словно шарики ртути из разбитого термометра. Однако, куда они направлялись?
Он решил испробовать свой старый испытанный метод свободных ассоциаций.
— Ловушка — мышь, мышь — сыр, сыр — англичанин, англичанин — бридж, бридж — пас, пас — вист… — В этот момент ход ассоциации прервал писк будильника. «Вист?» Немного. Он попытался еще раз:
— Приманка — рыба, рыба — кот, кот — гладить, гладить — бить…
Пи‑ик!
Все. Конец. Что общего у избиения кота с вистом?
Либо он так постарел, что его интуиция отправилась на пенсию, либо просто не может сделать соответствующих выводов.
Зато Брижитт не потребовалось и секунды. Она только повторила оба слова: «вист» и «бить».
— Пожалуй, имеется в виду какое‑то убийство, — сказала она.
— А при чем тут «вист»?
— При том, что вистующий старается убить карту играющего.
Он даже подскочил:
— Знаешь, женщины иногда бывают просто гениальными.
— Но о каком убийстве может идти речь? — заволновалась стюардесса.
— Приап играет роль архангела смерти, но этому не бывать…
— Ты спокойно рассуждаешь о таких страшных вещах, — возмутилась Брижитт. — Неужели вы, то есть они не видят, что творят? Для того, чтобы замести следы, убивают нескольких ни в чем не повинных девушек и словно этого мало хотят отделаться от меня, обрекают на смерть самолет, полный ничего не подозревающих людей.
Бельфагор только рассмеялся.
— Дитя! В каком мире ты живешь? Разве где‑нибудь, когда‑нибудь, кто‑нибудь всерьез интересовался судьбой простого человека? И что такое вообще — простой человек? Пушечное мясо, процент избирателей, статистика блаженных либо осужденных единиц. Со времен Адама и Евы значение имеет одна лишь власть! Как только люди спустились с деревьев, они тут же разделились на управляющих и управляемых, наносящих либо получающих удары. Уже случай с Каином и Авелем показал, что прав сильнейший. Простые люди? Голытьба, бессильная толпа! Беспрерывно болтающая о своих правах, а в результате покорно несущая ярмо или позволяющая сунуть себе в рот удила. И при этом еще радующаяся, когда засовывающий удила говорит: «Приятного аппетита»!
— А демократия?
— Демократия — те же удила, только пороскошнее и отдающие жевательной резинкой. А в итоге и там тоже прав тот, кто богаче, сильнее…
— Либо большинство, — не уступала Брижитт. Ларри поморщился.
— Не люблю рассуждать о демократии, ибо демократия слаба. Беспринципный сговор голодранцев против сильных. Смотри сама, что твоя изумительная демократия творит с людьми действия — предприимчивых ломают налогами, талантливых усредняют, широко мыслящим так ограничивают компетенцию и ставят в такие узкие рамки, что даже титан не в состоянии ничего предпринять с размахом. А позже, когда у врат их расдискутировавшейся компании встает ландскнехт или бородатый кочевник, демократия разлагается перед ним, словно тело прокаженного, не в состоянии даже объединиться на защиту своих изумительных ценностей! Тьфу!
— Если ты знаешь, что грозит гибель, скажи об этом людям. Вместе мы найдем способ…
— Позволь мне эту игру провести одному. А теперь — внимание! В нашем распоряжении примерно четверть часа…
После пяти минут ожидания в баре Мистер Приап почувствовал неприятный зуд в том месте, откуда у уважающих себя дьяволов растет хвост, а у него, дитяти из пробирки, наличествовал лишь жалкий копчик. До сих пор он не думал о возможности засады. Впрочем, кто, черт побери, мог бы устроить на него засаду? Он прошел к портье и спросил о мисс Лебланк.
— Она у себя в номере 1181.
Гном подумал, что все складывается как нельзя лучше, всегда легче закончить тет‑а‑тет то, что в некоторых случаях может вызвать нездоровое любопытство, привлечь ненужных свидетелей. Он вошел в кабину лифта.
— Войдите, — произнес голос Брижитт, когда Приап постучал в бело‑золотые двери на одиннадцатом этаже. Он вошел и тут же хотел повернуться назад, но не успел. Его пригвоздила на месте сильная струя освященной воды, жидкости обжигающей, ненавистной, которая породистого дьявола могла бы уничтожить, его же, эрзацсатану, лишь обезвредила, поранила, пришибла.
— Вот мы и снова встретились, Приап! — сказал Бельфагор, выключая магнитофон с записанным голосом Брижитт, которую он предусмотрительно поместил в другом номере… — И на сей раз верх мой, — он пинком отбросил выпущенную Гномом папку и, воспользовавшись помрачением Приапа, забрал у него пистолет и стилет. Одновременно замкнул дверь. Бывший проректор не протестовал. Словно мешок с картофелем, он дал посадить себя на ковер, и только потирал покрытую красными полосами физиономию, а из горла его вырывался астматический хрип.
— Доигрался, чертик, — издевался Ларри. — Хорошо смеется тот, кто смеется последним! Ну, а теперь откровенненько выкладывай все по порядку, не то я снова сикну водичкой…
— Прошу тебя, не впутывайся в это, Ваша Магнифиценция, — простонал побежденный, — у тебя нет никаких шансов. Я здесь только пешка.
— Я знаю все, даже о твоих дружках из Токио, Мексики… — засмеялся Белл.
— А коли знаешь, зачем спрашиваешь?
— Кто твой шеф? Что было в пакете, переданном Брижитт, какова цель операции, и твоя задача? — каждое слово падало с силой нокаутирующего удара.
Приап покрутил головой и тут же завыл, пораженный струйкой воды между глаз.
— Еще немного, и ты ослепнешь, будь разумнее, — произнес Ларри.
Довольно долго Гном не проявлял ни малейшего желания беседовать, зная, что пока он не скажет правды, Бельфагор не может его уничтожить. И Белл начал терять надежду вытянуть что‑нибудь из Приапа, тем более, что после очередного дынгуса  полусатана начал терять сознание. И тут ему пришла мысль: он рывком разорвал Гному штаны и извлек на свет божий объект гордости карлика и повод зависти его коллег из Ледового Замка.
— Не трожь его, его не трожь! — запищал Гном. — Все скажу!!
— Ну так говори!
— В шестнадцать у меня контакт с шефом. Маленькая черная коробочка в сейфе, шифр 678—66, надо глядеть прямо в световой глазок, штекер воткнуть в гнездо антенны телевизора. Сам спросишь шефа обо всем. Я ничего больше не знаю.
— Проверим, стерва!
Выжав из Гнома еще адрес укрытия, Бельфагор энергичным движением кинул Приапа в огромный, стильный (хоть и выполненный из искусственного материала) шкаф, очертил вокруг него мелом круг, которого не в состоянии переступить самый могучий дьявол, даже если он умеет летать либо проникать Сквозь землю, тем же мелом написал несколько сильных заклинаний на дверцах, так что их не открыли бы и шесть князей тьмы, а вдобавок завязал дверцы четками.
— Сиди, братец, пока я не вернусь.
Портфель с одеждой старушки и профессиональный журналистский набор нашли укрытие под кроватью, пистолет Ларри спрятал в карман. На двери поместил табличку: «НЕ БЕСПОКОИТЬ». А потом пошел в комнату Брижитт, и они любили друг друга почти целый академический час, убежденные в том, что никакой грех уже не может им повредить.
Нервозность Лысого росла с часу на час. Представительство в Нью‑Йорке сообщало об усиленной активности Бельфагора, который, видимо, напал на какой‑то след деятельности спецслужб «черных», но не считал нужным поделиться с «белыми» своими открытиями. Несколько других региональных отделов доносило о настораживающих знаках на земле и на небе. В южной Франции выпал кровавый дождь, Бразилию поразило неожиданное нашествие змей, которые проникали даже в центры городов, в Конго объявилось странное животное, говорящее будто бы человеческим голосом, ожило несколько бездействовавших долгое время вулканов, а на портрете Джоконды в Лувре выступили кровавые пятна. Испанию покрыла удивительная волна туманов, связанная, особенно в промышленных районах, с чрезвычайно сильным смогом. Этот смог проникал в глаза и ноздри, вызывая массовые заболевания дыхательных путей. Из Австралии доносили о нашествии саранчи. Одна из не очень известных парижских ворожеек оплатила пятиминутное выступление по телевидению, утверждая, что имеет сообщить своим соплеменникам нечто чрезвычайно важное, но умерла таинственным образом в холле ТВ‑Центра. В то же время хлебные районы СССР подверглись прямо‑таки катастрофическому нашествию мышей. Некоторые считали это предвестником долгой зимы, другие — всеобщим проявлением страха в мире. На Сейшельских островах умерла самая старая черепаха мира. В Сикстинской капелле без малейших толчков на полу проступил знаменитый «Последний Суд» Микеланджело, в арктических водах разразилось невиданных ранее размеров самоубийство китов.
Однако среди всех этих явлений Лысого больше всего нервировало нечто иное: его седовласый шеф, вероятно, обрадованный гибелью отеля «Парадиз», взял двухнедельный отпуск и отправился за грибами, не оставив ни адреса, ни способа связи.
Несмотря на протесты Брижитт, Ларри решил выехать в Бостон и приказал ей не высовывать носа из отеля пока все не кончится. Обещал звонить ежедневно, объяснив, что самое худшее уже позади. Потом взял небольшой багаж стюардессы и намеревался выйти, когда зазвонил телефон.
— Да, а, это вы? Хорошая погода в Париже? Прекрасно… Ну, конечно. Как с теми пациентами? Не может быть! Мефф Фаусон?!! А не знаете, где он сейчас находится? Значит, должны немедленно узнать! Звоните в пять, он должен к тому времени вернуться! Приветствую!
Он повернулся к Брижитт, жадно ловившей каждое слово.
— Представь себе, одним из последних пациентов Шатлена, врача, который дал тебе посылку, был мистер Мефф Фаусон, по сообщениям газет тот несчастный, которого держали гангстеры, связанные с синьором Дьябло. Единственный уцелевший в таинственном пожаре. Бедняжечка. Все ему так сочувствовали.
— Что это значит?
— То значит, что этот несчастненький, возможно истинный шеф банды, тайный начальник, который командует индивидуумами вроде Мистера Приапа. Быть может, и ликвидация синьора Дьябло была не следствием соперничества, а преднамеренным шагом в игре.
— Либо Фаусон и есть синьор Дьябло, — подсказала Брижитт, у которой обычная женская проницательность вполне могла соперничать с игрой потока ассоциаций Ларри Белла.
— Придет и его черед, — усмехнулся Ларри.
Они вышли из отеля. Почти тут же нашлось такси. И как они в Нью‑Йорке ухитряются всегда иметь под рукой свободное такси?
— Я поеду с тобой, я боюсь, — шептала мадемуазель Лебланк, — у меня скверные предчувствия.
— А у меня хорошие, — отрезал Белл.
Полчаса спустя скрипнул ключ в замке комнаты 1181. Вошла маленькая черноволосая уборщица, не привыкшая обращать внимание на таблички, висящие на дверях. Уже при первом взгляде ее встревожили меловые знаки на шкафу и круги на полу. Она поплевала и принялась активно протирать эти места, ругая гостей, которые думают, что ежели заплатили за номер, то им уж все дозволено. Потом увидела четки на двери шкафа. Минуту кляла безбожников, затем аккуратно сняла их.
В тот же момент дверцы раскрылись и что‑то небольшое, быстрое и невероятно сильное прыгнуло ей на грудь. Она не успела крикнуть. Противоестественно мускулистые руки стиснули ей шею, а колени с бешенством принялись ломать ребра.
Через шесть часов после первого сеанса связи, все участники акции или, можно сказать, акционеры Апокалипсиса, за исключением Мистера Приапа, который предварительно познакомился с душным чревом шкафа, активно приступили к реализации плана.
Франк Н. Штейн через Каир отправился в Мекку, сменив по дороге документы, национальность и веру. Теперь он был зажиточным британским гражданином мусульманского вероисповедания Селимом ибн Хусейном, который гонимый благочестием оставил свой магазинчик в Лондоне, дабы отправиться паломником в Город Пророка.
Аристократический ubermensch  чувствовал себя не очень уютно в шкуре представителя иной расы, но проглотил горькую пилюлю ради пользы дела. В данный момент он заперся вместе с переносным телевизором в туалете аэровокзала в Каире и ожидал связи.
Доктор Поповичи (он же Дракула) тем временем прибыл в Саппоро. Тамошний птичник не подвел. Несколько десятков клеток, полных живых производителей гуано, перевезли в порт, где тут же удалось нанять судно, незамедлительно взявшее курс на север. Власти приняли к сведению, что милосердный чужестранец приобрел крылатый груз только для того, чтобы на водах северной части Тихого океана вернуть пташкам свободу.
Никто сейчас не узнал бы Оборотня. В белой дохе и, несмотря на это, дрожащий от холода обитатель южных широт продирался сквозь бушующую пургу. Перевал, на котором он опустился после парашютного прыжка с туристической авиетки, находился всего в нескольких километрах от китайской базы, лежащей в таком труднодоступном районе Тибета, что удивительно, как китайцы сами ухитрялись ее находить. Кайтек проклинал спешку, в которой сбрил собственную шерсть. Две чужих, которые были у него на теле, не компенсировали потери. Оказавшись в каком‑то изломе, укрывающем от ветра, он вытащил из рюкзака телевизор, тяжелевший с каждым пройденным метром, и ждал связи, дабы доложить, что пока у него все в порядке.
База номер семь. Система бункеров, вкомпонованных в дикий пейзаж Новой Мексики. Одна из главных командных баз космического корабля многоразового использования «Пенсильвания». Объект охраняемый и запретный, однако же не до такой степени, чтобы не принять во время бури изголодавшуюся туристку, лошадь которой пала в полумиле к юго‑западу. Комендант, полковник Раулингс, мог, конечно, несмотря на скверные атмосферные условия, вызвать вертолет и отправить одинокую женщину в город, однако ее красота, которую было видно, несмотря на усталость, произвела сильное впечатление на офицера, уже долгое время жившего в воздержании. Он решил организовать транспорт, когда погода поправится, мисс же Сьюзи Уотерс (обнаглевшая Утопленница даже не сменила имени) занялся лично. У него было много времени, с кораблем он устанавливал связь лишь когда тот, вращаясь вокруг Земли, вступал в его зону.
Сьюзи очень быстро пришла в себя. Умылась, перекусила, отведала пива и согласилась осмотреть базу, разумеется, по просьбе Раулингса, отличавшегося легковерностью, возможной только у комендантов совершенно секретных объектов в западном полушарии.
Устремленный на него взгляд мисс Уотерс командир принимал исключительно как знак особой заинтересованности. Это его вполне устраивало. Он и не заметил, как мысли его начали терять самостоятельность, нервные импульсы стали контролируемыми, а сознание Утопленницы укрепилось в его индивидуальности словно червяк в яблоке, подчинив волю, чувства и интеллект.
Спустя несколько часов он, собственно, уже был всего лишь скафандром для личности Утопленницы. То, что ее ослабевшее тело привезли в частную клинику в Альбукерке, не имело значения. Врачи не смогли поставить никакого диагноза. Мисс Уотерс, казалось, абсолютно лишилась жизненных сил и висела между жизнью и смертью, хотя невозможно было установить характер ее заболевания.
Комендант же, наоборот, казался здоровее, нежели когда‑либо, возможно, как отметили сотрудники, стал только более сосредоточен, малоразговорчив. При каждом прохождении корабля он всматривался в лицо майора Брайана Скотта. Психика космонавта была достаточно здорова, упорно сопротивлялась телепатическому воздействию, раскрывалась очень медленно, отдельные уголки сознания защищались от подчинения чужой воле. Брайан жаловался своему коллеге, что чувствует головную боль, онемение некоторых мышц. Товарищ предлагал ему обратиться с просьбой о досрочном возвращении. Скотт отказался.
Телепатическое проникновение продолжалось. А когда пришло время связи, Утопленница, облеченная в тело Раулингса (биологический передатчик остался на базе), могла сообщить об удачном завершении первого этапа.
Старый доходный дом в одном из районов, некогда заселенных средними классами, позже неграми, а в настоящее время превратившихся в пристанище различной голытьбы — пуэрториканцев и вьетнамцев — Ларри Белл нашел не без труда. Загримировавшийся под Приапа (ему трудно было скорчиваться, но в конце концов он был магом высокого класса), он не вызвал особого интереса у спящего на ступенях наркомана и добрался до запущенного жилища на втором этаже. Соблюдал осторожность и внимательность. Принимал во внимание возможность засады. Даже цифровую комбинацию в сейфе набирал прутиком, на расстоянии, боясь взрыва или выстрела самопала, установленного внутри. Однако ничего такого не произошло. Уже спустя минуту он держал в руке небольшую черную коробочку. Ларри подозревал, что это какая‑то незапатентованная разновидность передатчика, но предпочитал не копаться в устройстве. Он ждал шестнадцати часов (22°° по Гринвичу). Чтобы не терять времени, скрупулезно осмотрел жилище. Кроме некоторого количества емкостей с ядами и множеством оружия, не нашел ничего, что могло бы вызвать интерес. На колченогом стуле лежал чистый блокнот, из которого была вырвана почти половина листков. Тем не менее Беллу с помощью пепла от сигареты удалось расшифровать последнюю запись, оттиснувшуюся на следующей страничке: «Джеральд Блэк, Нью‑Джерси…» Название улицы прочесть было сложнее.
А потом он ждал, то и дело поглядывая на часы. У него уже сложилась определенная картина целого. Фаусон и его шайка подготавливали широкомасштабную гибель. Всего ли человечества или только его избранной части — этого он пока не знал. Возможно, Пекло выработало какую‑то новую концепцию избранных народов взамен прежней. Белл был убежден в одном: операция не могла быть успешной. Достаточно того, что он укрепился в подозрениях, убедился, что шеф — это Фаусон (фотографию Фаусона он вырезал из репортажа о пожаре), а потом ему только надо будет передать информацию «белым» и ждать дальнейшего развития событий. Вместе с заслуженной наградой, разумеется. Возможно, следовало бы уже сейчас уведомить их о своих успехах. Нет, лучше, если они получат все на блюдечке целиком!
Бельфагор всю свою долгую жизнь был игроком, обожал покер, что, впрочем, при его способностях иллюзиониста оборачивалось детской забавой. Страшно любил ставить все на одну карту, особенно если карта была меченой. Правда, при мелких играх он вел себя по возможности осторожно, однако в моменты, когда можно было заграбастать всю пульку, он никогда не колебался. Так произошло, когда он решил объегорить Пекло на дельце со школой Упырей, так было и теперь, когда он взялся разыгрывать собственную партию на шахматной доске с неопределенным количеством полей, занятых «черными» и «белыми», располагая лишь одной фигурой — собой.
Было без минуты шестнадцать, он поудобнее уселся в кресле напротив телевизора, когда вдруг позади скрипнул пол.
У него не было времени схватить баллончик со святой водой или какое‑нибудь оружие, да что там, он не успел даже вскочить с кресла, времени хватало лишь на то, чтобы подумать: «Как это случилось?»
Удар карате чуть не отрубил ему голову. Гном скинул бессильное тело в угол комнаты, захохотал и быстро занял место в кресле. Искорки, побежавшие по экрану, свидетельствовали о том, что он успел в последнюю минуту.
За ночь снег покрыл всю долину. Казалось, белизна сползла с вершин, чтобы засыпать путь, по которому прибыл Агент Низа.
«Это походит на жертвенный алтарь», — подумал Фаусон и икнул. Мысли в голове еле шевелились. Похмелье‑гигант! И все из‑за Аниты, которая носилась сейчас где‑то по склону повыше линии лесов. А ведь минувший вечер обещал быть таким романтичным. Меффу даже казалось, что он переступил некий очередной порожек интимности, сократил на несколько сантиметров дистанцию, отделяющую его от сердца (и не только) прелестной блондинки. Они беседовали, глядя друг другу в глаза, сжимая руки… Фаусона удивлял собственный цинизм. Хотя, правду говоря, находясь рядом с Гавранковой, он забывал о всем божьем (временно) свете, о своей грустной миссии, а особенно о роли суперпалача. Минутами он забывал, что это вообще предпоследний вечер всего сущего. Льды таяли, и в кока‑коле, и между ними. Девушка позволила уговорить себя выпить малюсенькую рюмочку коньяка. Мефф «за компанию» проглотил парочку рюмок покрупнее. В 22:00 он извинился перед Анитой и вышел на несколько минут. У него был очередной сеанс связи с «рыцарями Зла».
Когда он вернулся, рядом со светловолосым божеством сидел один из долговязых скандинавов, Ларе Свенссон! Вроде бы, так он представился. Оказалось, что за время прогулки Гавранкова успела завести несколько знакомств. Свенссон был лыжником — спецом по альпийским комбинациям. («Со мной не покомбинируешь, Ларе», — ворчал про себя Фаусон). Он с превеликим желанием прогнал бы скандинава или превратил в пингвина. В принципе, вещь вполне возможная. Но он не хотел предстать перед Гавранковой ревнивцем и грубияном. Посему они сидели втроем. Надежда на то, что соперник упьется, оказалась самоубийственной. После нескольких хороших стопочек Свенссон по‑прежнему держался на своих мускулистых ногах так, будто коньяк не оказывал на него никакого действия, сатана же захмелел сильнее, нежели во время адского посвящения в избе Боруты. Его сознания хватило только на то, чтобы не ляпнуть какой‑нибудь глупости — не обозвать присутствующих живыми трупами и не выкинуть какую‑либо дьявольскую штучку. Он, словно ребенок, дал отвести себя в покои и уснул.
Утром, за завтраком, он достаточно долго присматривался к Аните, но она выглядела невинно, как святая Цецилия, к тому же в трехлетнем возрасте. Он немного успокоился. Тем более, когда милая девочка позволила поцеловать себя в щечку.
Потом Гавранкова пригласила его на лыжную прогулку. Он отказался. В то утро контуры мира он видел нерезко, и, оказавшись на лыжне, не смог бы сказать точно, где верх, где низ. Кроме того, ему приходилось держать под постоянным контролем все активнее разворачивающиеся события. В одном он был уверен: сегодня вечером он начнет последний штурм. Не будет никакого вина, виски, скандинавов и моральных принципов. Он возьмет Аниту с согласия ее или без того, силой либо подкопом, а если будет необходимость, то и с помощью всех методов, которыми располагает пышущий страстью мужчина и дьявол. При определенных обстоятельствах это, впрочем, выходит одно на одно. Конечно, гораздо лучше бы все выглядело, если б «спальная» инициатива исходила от Гавранковой, а ее «падение» свершилось бы по желанию девушки, однако на длительную кампанию катастрофически не хватало времени. Находясь совсем рядом, они все время оказывались всего лишь близко. В десять часов утра он выслушал очередное сообщение.
Бомба была уже у Приапа в руках, а соответствующий небоскреб — под ногами. Создатель атомной игрушки в это время пребывал внутри собственного несгораемого шкафа, более холодного, нежели взаимоотношения Анголы с ЮАР, и все указывало на то, что именно в этом месте ему доведется встретить конец света.
Дракула вышел в море. Несмотря на бурную погоду, высокооборотные турбины несли его плавающий курятник над глубинами Курильско‑Камчатской впадины. Все время на северо‑восток, а точнее, в те странные и небезопасные края, где северо‑восток смыкается с северо‑западом. Князь высосал на завтрак пухленького корабельного боя и был в наилучшайшем расположении духа… и тела.
Франк Н. Штейн, он же Селим ибн Хуссейн, без особых трудностей высадился на аэродроме в Джидде, откуда климатизированный туристический автобус отвез его в Мекку. Благодаря посредничеству бюро «Паломничество, спорт и туризм» у него уже были оформлены входные пропуска на площадь в часы утренних молитв. Однако сначала он нанес визит некоему прыткому ремесленнику, мастерская которого специализировалась на изготовлении специфических игрушек для взрослых, таких, например, как куклы, способные поднять на воздух многоэтажный гараж, экземпляры Корана, чтение которого спустя некоторое время поражало органы зрения читающего, отравленные плавки, выделяющие под воздействием воды субстанцию, которая вызывала у пловца резкие судороги мышц живота, браслеты и сережки, стимулирующие нервное расстройство, или четки, которые в любой момент могли выполнять роль пояса со снаряжением для пистолета‑автомата. Франкенштейн заказал совершенно банальную вещь: карабин в виде паломнического посоха. Только заказ следовало выполнить срочно к вечеру.
— Тут же уйма работы! — усмехнулся осповатый араб. — Поспешность требует троекратного повышений стоимости, но если это оружие на неверных, я дам десять процентов сезонной скидки.
Тем временем Утопленница спала во всех своих трех ипостасях. Никогда до тех пор она не вкладывала столь — ко усилий в телепатические сеансы. Однако знала, что все у нее прошло как надо, и ежели она выдержит психически, то ни комендант, ни Скотт и пальцем не шевельнут без ее согласия.
Оборотень также находился у цели. Едва спустились сумерки, он превратился в горного орла и в таком виде приземлился на наблюдательной вышке базы пониже радиолокационных устройств. Никто его не видел, а жаль. Это была бы единственная в своем роде оказия увидеть орла с ранцем на спине. Кстати, этот ранец доставив ему массу хлопот. Будь он пуст, с ним можно было бы полетать. Но с полным летать не удавалось. Наконец, Кайтек нашел в долине, в двух километрах от базы» заброшенный пастуший шалаш и там запрятал имущество. Туда же после очередных походов на базу он возвращался на сеансы связи с шефом то как орел, то как крыса. Частые перевоплощения, связанные с необходимостью раздевания, вызвали у него чудовищный насморк, так что будучи крысой он бесконечно вынужден был бороться с чиханием, а будучи орлом — не расставался с носовым платком.
Постепенно он знакомился со структурой базы. Взаимоподчиненность, связь со столицей, способы подъем ракет из подземных шахт, обычаи и привычки команды. При случае стащил немного аспирина из аптечки.
Мефф всех похвалил. Конечно, неплохо бы знать, не подозревают ли чего противники. Однако такой возможности у него не было. В одном он был почти уверен: после пожара «Парадиза» за ним никто систематически не следил.
Брижитт всю вторую половину дня ожидала Белла, потом не могла уснуть всю ночь. Ларри молчал. Утром она позвонила в отель. Получила вежливый ответ, что мистер Белл ночевать не возвращался. Вскоре она из радиосообщений узнала, что ее разыскивают. В связи с убийством. «Вчера после обеда в апартаментах мадемуазель Лебланк рядом с открытым шкафом обнаружено изувеченное тело уборщицы…» Было ясно: Гном сбежал!
Брижитт тоже убежала. Она немедленно по противопожарной лестнице покинула свою комнату. Совершенно не знала, что делать. Ее искала полиция. Наверняка искал и Приап. О судьбе Ларри она боялась даже думать.
Конечно, можно было явиться в полицию, рассказать о дьявольском заговоре, но ведь Ларри говорил, что функционеры Тьмы могли затаиться везде. Даже в органах правопорядка. Конечно, ока знала, что действуют также и союзники Белла. Прыткая девица сообразила, что Ларри находился в контакте с каким‑то мистером Уайтом. Ах, если б он отыскал Ларри или хотя бы его блокнот с телефонами.
Она остригла волосы и перекрасилась в рыжий цвет. В первом же магазине купила дешевенькое американское платьице и, чувствуя себя страшно одинокой, снова отправилась в Нью‑Йорк. Маленькая девочка меж страшных, неведомых сил, в преддверии приближающейся гибели.

XIX

Последний день жизни нашего Света проходил вполне буднично, можно сказать — банально. Люди занимались своими повседневными делами, работали, любили, рожали. Дети ходили в школы, молодежь — на свидания, верующие — в церкви, неверующие — на курсы кройки и шитья или конференции. И все, кроме тех кто умирал, — жили.
За исключением части Швейцарии и северной Италии во всей Европе была отвратная погода. Центральные районы охватило резкое похолодание. От Хельсинки до Парижа шел снег с дождем. На Северном море бушевал шторм. В Лондоне праздновали рождение очередного потомка в королевском семействе. В Копенгагене открыли выставку оборудования для переработки пищи. Небольшое землетрясение было отмечено на Яве. Джон Мэллори, одинокий британский моряк, в рекордном темпе проплыл дистанцию Гренландия‑Антарктида. В Риме, в районе Золотого Дома, обнаружили изумительные картины в этрусских захоронениях. Сепаратисты в Кении сложили оружие. Президент США высказался против инфляции. В пекинском зоопарке появился на свет медвежонок панда. В Ватиканском банке схватили взломщика. Отличные результаты показали шахтеры шахты «Июльский манифест» в Ястжембье. В Лох‑Несс начали поиски ихтиозавра — впервые в осенне‑зимнем сезоне. Новый фильм‑катастрофа Спилберга провалился — люди перестали бояться фантастики. Просидев сто девяносто восемь дней на вершине колонны Нельсона в Трафальгар‑Сквер, с нее слез последователь Шимона Слупника.
В Мадрасе родились шестеряшки. Пассажиры похищенного самолета «Люфтганзы» счастливо возвратились домой. Неподалеку от Статуи Свободы выловили труп мужчины, которого нью‑йоркская полиция идентифицировала как Ларри Белла, известного несколько лет назад циркового артиста, выступавшего в те времена под псевдонимом Бельфагор…
Лысый дрожащей рукой поднял ленточку телекса. Сообщение из США не вызвало оптимизма. Седой наконец дал о себе знать, прислав телеграмму: «Вернусь послезавтра». Неведомо почему, Лысый подкожно чувствовал, что послезавтра может быть уже поздно. Он объявил в Центре состояние тревоги и лихорадочно пытался узнать от своего человека в Нью‑Йорке, что тому известно о смерти Белла. Тот знал только, что покойник шел по следу, не хотел говорить по чьему, и покровительствовал стюардессе Брижитт Лебланк, случайно спасшейся от смерти над Атлантикой.
Но Брижитт исчезла. Кажется, ее видели в Бостоне, однако нью‑йоркский осведомитель не мог сообщить никаких сведений кроме того, что не надеялся увидеть ее живой.
Смерть Белла, уборщицы в комнате 1181, исчезновение Брижитт, невозможность отыскать карлика, некогда сотрудничавшего с Беллом, складывались в кровавый поток, ведущий неведомо куда.
Лаборатории Центра доносили об усиливающемся беспокойстве подопытных животных, которые хоть и были размещены в различных зонах Земли, проявляли идентичное волнение. «Белые» издавна пользовались этим методом, чтобы предвидеть приближение катаклизмов и противостоять им.
Как они должны были противодействовать на этот раз?
Лысый тер лоб так, что его секретарь начал опасаться, как бы заместитель шефа не отполировал его себе до кости. Толстощекий и Альбинос следили за этими действиями с возрастающим беспокойством. Где старик выискал столь неоперативного заместителя?
— А может, — проговорил тот, прерывая шлифование, — мы поспешили закрыть дело синьора Дьябло?
— Но мы же видели, как вся их компания отправилась в ад!
— Да, да, но Фаусон остался!
— Фаусон — не сатана, все мы слышали мнение отца Мартинеса, — проворчал Толстощекий, — кроме того, он сейчас развлекается в Альпах с какой‑то девицей и, вроде бы, отдается исключительно амурным делам.
— За ним следят? — поинтересовался Лысый.
— Старик не велел, — сказал Херувимчик.
— Старик, старик, — вздохнул заместитель. — Я думаю, кто‑нибудь должен немедленно отправиться в Церматт. Кто в этом регионе свободен?
— Мы этот вопрос обсуждали в моей секции, — отозвался Альбинос, — есть большие трудности: в последнюю ночь над тем районом прошла сильная снежная буря. Все дороги в южных кантонах замело. Особенно в Валлесе. Тамошние чародеи по снегоочистке снова проспали. Может, завтра… Мы можем только прослушивать телефоны. Фаусон за те два дня, что сидит в Церматте, никуда не звонил. Она тоже…
— А может, и верно я слишком подозрителен, — согласился Лысый.
Ладная девушка, даже с перекрашенными волосами, всегда найдет нужные пути. Брижитт отыскала таксиста, который вез ее вчера.
— Меня уже расспрашивали о вас, — сказал таксист, — но не волнуйтесь, о нашей встрече я и слова не пикнул. Чего ради выслуживаться перед легавыми. Я им сказал только, куда отвез вашего парня… Жаль, что его кокнули. Но вам незачем туда ехать, полиция сидит в той развалюхе все время… Убийцу не взяли. Кажется, это был какой‑то горбатый попрошайка…
Полдня Брижитт провела у телефона, обзванивая всех Уайтов, какие только оказались в телефонной книге города‑гиганта, и вместо «Добрый день» произнося «Шестью шесть». Никто не реагировал на пароль, правда, дьявольский, но прекрасно известный противной стороне, однако ведь Уайтов в городе было несколько тысяч. Может, тот, нужный, был как раз в отъезде или скрывался под другим именем? В конце концов, Белл мог звонить не домой, а на службу. Где была эта служба? Брижитт в отчаянии смотрела на свинцовое небо, беспомощная, как малое дитя, пытающееся найти номер телефона Деда Мороза.
Сообщение о смерти Ларри она приняла вполне стойко. Это было лучше, чем неуверенность. Кроме того, она прекрасно понимала, что роман с пожилым, хоть и вполне «на уровне», господином имел все признаки недолговечности. Что же заставляло ее продолжать следствие? Страх и предчувствие, что лучшим бегством является преследование? Желание отомстить? Может, какое‑то бестелесное предначертание?
Около двух часов (в Церматте был уже вечер, подъездные пути все еще не расчищены, что ни в коей мере не сдерживало лыжников) Брижитт оказалась на знаменитом мысе Манхэттена, в лесу небоскребов, выросших из грибниц подземных сокровищниц. Ей вспомнился один из частных детективов, с которыми был связан Ларри. Фамилии она не знала, но прислушиваясь к разговору, запомнила адрес. Может, у теперешнего Пинкертона есть контакт с парижским детективом?.. Или с «белыми»?
Когда она проходила мимо одного из небоскребов, что‑то заставило ее остановиться. В тот момент за стеклянными дверями скрылась маленькая фигурка старушки в черном. Горб, характерная походка… Стюардесса кое‑что знала об имитаторских талантах Гнома. Несмотря на страх, она поспешила за старческой фигуркой.
«В такой толпе он, пожалуй, меня не убьет?»
В холле она оказалась, когда фигурка в трауре исчезла в кабине скоростного лифта. Брижитт остановилась. Как отыскать нужного человека (даже если он — дьявол!) в здании с сотней этажей и тысячью контор…
— Чем могу быть полезен? — рядом с девушкой вырос симпатичный портье.
— Я увидела знакомую, — пробормотала Брижитт, — то есть знакомую мамы, не знаю, как ее зовут, такая маленькая старушка в черном…
— А, миссис Джимбль! Экспедиционная контора «Джимбль и сыновья». Сна вчера сняла у нас все помещения на верхнем этаже. Кажется, сейчас занимается оборудованием. Я соединю вас…
— Благодарю. Я пойду сама.
Портье дал ей ценные указания, но при этом так нагло пялился на нее, что ей захотелось поскорее прекратить разговор.
— Старушенция ведет дело с размахом. Целый год эти помещения, учитывая их стоимость, пустовали… А не забежать ли нам вместе на ленч?
— Возможно, завтра, — сказала Брижитт и вышла на улицу. Взглянула на стеклянную стену, на вершине которой Приап свил себе гнездо наверняка не с благотворительной целью. А может, она ошиблась? Нет. Она доверяла своей интуиции.
К тому же интуиция постаралась не обмануть оказанного ей доверия. Она быстро довела мадемуазель Лебланк до бюро услуг. «Барт Уайт, VI этаж, от лифта налево». Внутри, в лучах электрических лампочек, томилась полная блондинка, которая сразу окинула Брижитт, а может, только ее крашеные волосы неодобрительным взглядом.
— К кому?
— К мистеру Уайту. Мой друг…
Но у секретарши не было ни времени, ни желания заниматься чьими бы то ни было друзьями, тем более, что она занималась холением ногтей.
— Шефа нет. Будет через четыре часа.
— Но у меня срочное дело. Нельзя ли его как‑нибудь отыскать?
— Нельзя. Комната ожидания рядом.
Брижитт прошла туда. Присела. У нее была прорва времени, чтобы следить за стрелками настенных часов, медленно, но верно двигающимися вперед. В тот момент, когда секретарша лениво, как жирный кот, относила какие‑то бумаги в кабинет, Брижитт удалось заглянуть внутрь. За широким, как Елисейские Поля, письменным столом стояло кресло, а за креслом с одной стороны статуэтка Фемиды, а с другой — копия Сикстинской Мадонны.
Мадемуазель Лебланк с удовлетворением почувствовала, что попала куда надо.
День шел к концу. На горные вершины еще падало немного света, но в долину уже спустился мрак, освещаемый десятками маленьких, теплых искорок. Под каждой скрывалась какая‑нибудь комнатка, какие‑нибудь люди, чаще всего — два человека.
Анита, как бы желая вознаградить Меффа за целый день, проведенный в одиночестве, предложила вечерний променад. С лыжной прогулки она вернулась, когда начало смеркаться. К счастью, скандинав остался позади, на каком‑то крутом спуске.
«Лучше поздно, чем никогда», — решил Мефф, но тут же подумал о безопасности. На мансарде ему, в принципе, ничто не угрожало. Мансарда со скандинавами и какой‑то семьей с ребенком находилась на конце невероятно скрипучего коридора. Окно выходило на единственную дорогу, ведущую к пансионату. При любой ситуации оставалось достаточно времени, чтобы исчезнуть, провалиться под землю или воспользоваться адским пламенем, применение которого не запрещала ни одна из международных конвенций. Но прогулка! ? Тени становились все плотнее, враждебнее… За любым кустом мог скрываться функционер конкурентов либо заклинатель дьяволов…
Фаусон выбрал компромиссное решение, то есть вышел из пансионата, но на первой же из двенадцати ступенек споткнулся и съехал по лестнице, проделав по пути двойное сальто и мертвую петлю. Когда он выбрался из сугроба, гримаса боли искривила ему лицо. Любое движение ноги вызывало сон.
— Бедняжка! — Гавранкова помогла ему подняться. Потом провела в свою комнату, сделала компресс и согласилась на совместный ужин здесь, наверху, при свечах. Быть может, вывихнутая нога Меффа повысила крепит ее доверия мужчине.
За окном шел снег. Портье напомнил, что связь с миром будет восстановлена не раньше чем завтра.
Разговор вначале не клеился. Фаусон пытался направить его на эмоциональные рельсы. Говорил, что нет ничего хуже человеческого одиночества…
— Человек никогда не бывает одинок, — ответила Анита, — с ним всегда Бог (сатана беспокойно пошевелился) и ближние.
— Да, но трудно всех ближних считать одинаково близкими. Человеку предначертано отыскать себе другого ближнего, лучше всего — противоположного пола…
— Да, человек должен иметь детей. Фаусон чуть не вспылил.
— Да ну их, детей! Человек сам нуждается в счастье, радости, удовольствии, а это в достаточной степени ему может дать лишь другой, любящий, понимающий его человек.
Словно дельтапланерист, он ринулся в глубь голубых очей девушки. Однако поверхность озер осталась неподвижной.
— Ты нужна мне, Анита!
Девушка покрылась румянцем, словно ощипанный гусь на медленном огне.
— Я знаю!
— Эти несколько дней, — продолжал он, — подтвердили то, что я и так предчувствовал с первой минуты. Мы созданы друг для друга. Человек не знает, сколько ему осталось жить. Но всю ту жизнь, что у меня есть, я хотел бы подарить тебе.
Занавески ресниц прикрыли глаза девушки.
— Я всегда был одинок. Если даже я и ухитрялся обманывать себя, я все равно оставался одиноким, оторванным от мира, словно муха, погруженная в янтарь. Может, я был слишком слаб, чтобы умело вести борьбу, а может, не встретил никого подобного тебе. Случалось, мне нужна была помощь, но никто не являлся!
Теперь дьявол изъяснялся совсем так, как давний, тогдашний Мефф из своего дочертового периода.
— Чем я могу помочь, скажи? — спокойно спросила Анита.
Ее деловой тон убил настроение. Мефф замолчал. Что‑то в нем задрожало, страх, что, может, весь разговор происходит слишком поздно, что душа Аниты навсегда останется для него недоступной, как вершина ближнего Маттерхорна.
— Ты очень мил, — девушка прикоснулась к нему рукой, — но мы слишком разные.
— Различия сближают сильнее, чем подобия! Все пребывает в диалектическом развитии. Позволим же развиться нашим чувствам.
— А может, что‑нибудь перекусим, пока все не остыло? — спросила Гавранкова.
Он еще несколько раз пытался кружить вокруг темы, словно хищник вокруг пасущегося животного. Он понимал, что имеет дело с особой, которая все удовольствия откладывает на после свадьбы, причем церковной, а это ввиду недостатка времени, а также в связи со спецификой Меффа было невыполнимо. Тем не менее он напрямую предложил ей то, к чему стремился.
Девушка добрые четверть часа не могла вымолвить ни слова, потом сказала:
— Это невозможно!
Фаусон начал уверять, что он не имел в виду немедленного исполнения, он может подождать, хотя лично ему в таких вопросах больше нравится спонтанность, достаточно, если в данный момент он сможет считать ее своей личной нареченной.
Она молчала.
— А может, у тебя есть кто‑то, может, ты в кого‑то влюблена?
Она покрутила головой так энергично, что светлые локоны рассыпались по худеньким плечикам.
— Тогда в чем же проблема? Почему? Ты меня боишься?
В этот момент она была настолько смущена, беззащитна и буквально свята, что он кинулся бы на нее несмотря ни на что, если б не пискливый звук, исходящий от часов. Без четверти десять. Пора готовиться к решающему сеансу.
— У меня срочный междугородный разговор, — сказал он, — но я вернусь.
— Лучше не надо, — прозвучал тихий голос девушки, — меня утомил этот день и я хотела бы лечь, кроме того, твоя нога… Спокойной ночи!
Неожиданно его коснулись теплые и пахнущие свежестью губы. А потом дверь энергично захлопнулась. Фаусон повернулся на одной ноге, словно влюбленный подросток, но тут же вспомнил, что должен довести до конца несколько дел, не терпящих отлагательства, выпрямился и отворил дверь в свою комнату.
— Говорит Дракула. Говорит Дракула. Докладываю, что все в порядке. Мы с большой скоростью идем в нужном направлении. Капитан опасается айсбергов, но при исправном радаре нам нечего бояться. В соответствии с указаниями я с этого момента не покидаю кабину и не пускаю никого к себе. Птицы волнуются, потому что сильно качает, но это, пожалуй, понятно…
— Благодарю. Начинаем в назначенное время! Едва лицо вампира исчезло с экрана, Мефф вызвал Вурдалака. Появилась знакомая морда, запыхавшаяся и немного смущенная.
— Я чуть не влип, — докладывал Оборотень. — Совершенно забыл, что для этих желтяков крыса — деликатес. За мной охотится здешний повар. Но я выкручусь. У меня уже в кармане их шифры, я знаю как снять блокировку и включить минирование базы. В случае тревоги третьей степени достаточно уничтожить связь с Центром и тогда появляется возможность ручного запуска ракет по приказу начальника базы.
Осложнений не будет. В шалаш до сих пор никто не заглядывал, к тому же в мое отсутствие все оборудование находится в снегу и его можно искать очень долго. Я рад, что мы наконец начинаем.
— Стало быть, успеха! Теперь он связался с Меккой.
— Я был на вечерней молитве, — рассказывал Франкенштейн, — если можно назвать молитвой биение головой о мостовую. Это хорошо для рогоносцев! А их муэдзин, или как там его, треплется. Сегодня болтал о Добре. Утверждал, будто молекулы Добра напоминают по своему действию кровяные белые тельца. Не переставая множатся, а затем окружают молекулы Зла и изолируют их. По его мнению, существует возможность…
— Хорошо, хорошо, я знаю, что вы, немцы, легко поддаетесь влиянию. Как операция? $
— В порядке. Ремесленник оказался золотым человеком. Жаль, что это была его последняя работа. Он уже в обители Магомета. Я сотворил это вполне осторожно. У него в руках взорвалась одна из его игрушечек… Тот, кто играет с огнем, должен быть готов обжечь пальцы. Оружие отличное. На расстоянии в полкилометра разбиваю пополам финик.
— Продолжай!
— Из моего сектора пророк у меня будет, как на вилочке! Он должен пройти мимо не дальше, чем в двух метрах. Кажется, у него нет никакой личной охраны. Разумеется, я не верю, но на всякий случай прорепетировал. В тот момент, когда он будет приближаться, я положу мой огненоносный… ну, сам знаешь что, на защитный заборчик, параллельный трассе проезда. На то, чтобы прицелиться, когда толпа начнет толкаться и простирать руки, много времени не уйдет. Не больше секунды. Сейчас я запираюсь в комнате. Это небольшая башенка наподобие маленького минарета, узенькие оконца, одна низкая дверь — полнейшая безопасность.
— Ну‑ну! Good luck! 
— Jawohl! 

С Утопленницей он разговаривал через коменданта Раулингса. Возникли небольшие осложнения. Дружок Брайана Скотта, космонавт Томас Левис, оказался недоверчивым типом. Сообразив, что дружок явно нездоров, он пытался уговорить его подвергнуться медицинским тестам. Скотт отказался. Он казался полубессознательным, слова произносил «взрывно», чуть ли не ворчливо. Левис настаивал, грозил уведомить Землю. Возникла небольшая потасовка. К счастью, за пределами телекамер. Сейчас Скотт докладывал, что его космический партнер погрузился в сон. Центр управления полетами принял сообщение без особого интереса. Полет парома носил рутинный характер, и если что‑либо и могло вызвать интерес, так это старт и посадка.
— Ты дал мне очень трудное задание, шеф, — монотонно говорила мисс Уотерс устами Раулингса. — Я вынуждена на расстоянии удерживать в гипнотических тисках двух сильных субъектов, а малейшая деконцентрация может нарушить управление ими.
— Надеюсь, ты управишься.
— Управлюсь! К счастью, тут у меня тишина и покой и никто мне не мешает.
— Ну и чудненько!
Оставался Приап. В снятом помещении он крутился как угорелый. Не успел даже сбросить костюм старушки. Защитил окна броневыми плитами так, чтобы самый лучший стрелок не мог подстрелить его с вертолета, заставил мебелью все двери, за исключением одной, смонтировал камеру, благодаря которой в соответствующее время внешний мир увидит его бомбу. Заряд, огромное металлическое яйцо, он установил посреди самой большой комнаты и насыщал взгляд его созерцанием, счастливый, словно конструктор‑шизофреник.
В назначенное время он запустит установленные в комнате телексы и текст подготовленного ультиматума пойдет в пресс‑агентства: в Белый Дом, Конгресс и Секретариат ООН.
Немного раньше Гном доложил о ликвидации Бельфагора. Правда, ему не удалось вывести из игры стюардессу, но он был убежден, что смертельно напуганная женщина даже носа не высунет из укрытия.
— А если ее отыщет полиция? — спросил Мефф.
— Вы же знаете этих идиотов. Что она им скажет? Что Ларри был похищен дьяволом? Кто ей поверит? Она не может знать ни сути плана, ни моего укрытия. Да хоть бы и знала — я не отворю никому. Я всюду поместил адские знаки. Даже ангел бы сюда не пролез. Самое большее — передам свой ультиматум немного раньше. Пусть попытаются меня взять штурмом.
— Верно, — согласился Агент Низа. В Церматте пробило одиннадцать.
В это самое время Уайт, симпатичный рыжий бычок с чрезмерно красными для мужчины губами, опоздав на час, вступил в свое бюро. Он вспотел, как мышь (также рыжая). Все время он провел в Континентальном Центре. Истерия Лысого, заместителя из Главного Центра, достигла апогея. Без каких‑либо оснований он объявил состояние готовности, хотел через Уайта обратиться к высочайшим властям, в том числе к генеральному секретарю Организации Объединенных Наций, с просьбой объявить всеобщие молебны во имя Спасения Земли. Откуда следовало ожидать опасности, которая в соответствии с пророчествами должна была случиться завтра утром, он сказать не мог. Но боялся. Уайт не видел возможности реализовать его пожелания. Генеральный секретарь ООН был атеистом, кроме того, объявление всемирных богослужений не входило в его компетенцию.
Также и вторая просьба — отыскать отца Мартинеса, который исчез два дня назад из своей кельи в парижском монастыре доминиканцев, была нереальной. Известный заклинатель в Америку не вернулся. У детектива не было даже минуты, чтобы за время многочасовой беготни заглянуть в свое бюро.
Он тяжело вошел и остановился как вкопанный.
— Мадемуазель Лебланк?
— Я думала, меня невозможно узнать, — сказала стюардесса.
Он, не ответив, быстро пригласил ее в кабинет.
— Вы долго ожидали?
— Пять часов!
— О господи, и никто мне не сообщил! Клара!! ! Секретарша предпочла не отзываться.
— Клара, немедленно соедините меня с Центром. А вы говорите. Только одни факты.
Она и говорила. О посылке и докторе Шатлене, о Ларри и Мистере Приапе, о ловушке на Белла и призраке гибели. И, наконец, о том, что встретила переодетого Гнома в его поднебесном укрытии.
— Что там, Клара?
— Не могу связаться с Европой. Линии перегружены. Неожиданно началась паника на бирже.
Уайт набросал несколько слов на листке.
— Если будет связь, продиктуйте им. Только Заместителю. Разве что появится сам Шеф. А мы — идем!
— Этот горбун чрезвычайно опасный тип, — отметила Брижитт.
— Мне он ничего не сделает, — улыбнулся детектив. Спускаясь в неосвещенной кабине лифта, девушка могла бы поклясться, что замечает небольшое светящееся колечко вокруг головы рыжеволосого.
Восемнадцать пятнадцать! Они в холле небоскреба. Уайт показывает портье удостоверение, предусмотрительно называет другой этаж, чтобы случайно не насторожить Приапа. В кабине лифта вынимает из кармана пистолет и заряжает его странными золотистыми патронами.
— Освященные! — поясняет он стюардессе.
Он держит себя в руках, действует четко. Движения его напоминают движения мангусты. Кабина останавливается на предпоследнем этаже. Дальше они поднимаются по лестнице. Дверь. Девушка остается в нескольких шагах позади. Уайт крадется вдоль стены, потом отступает, скривившись.
— Скверно, — бурчит он. — Сатана!
— Что происходит?
— Всюду блокирующие заклятия. Я не мог туда войти. Обычный человек прошел бы запросто, но с человеком Гном расправится мгновенно… Тут надо действовать иначе!
— Может, позвонить снизу? — подсказала Брижитт. — Сказать, что он окружен.
— Да разве мы знаем, что он там готовит? Вы же сами говорили о гибели. Нет, сначала проверим пол.
Они спустились на этаж ниже. Детектив, пользуясь тонкой проволочкой, отомкнул замки, разрекламированные как недоступные. Вошли внутрь.
— Увы, полы тоже эта дьявольщина защитила!
— Слушайте! — тронула его Брижитт.
Этажом выше хлопнула дверь лифта. Послышался звонок. Кто‑то хотел войти в кабалистически защищенные апартаменты. Они выбежали в коридор. Потом, сняв пистолет с предохранителя, Уайт помчался наверх. Однако раньше него кто‑то вошел, и дверь захлопнулась. Детектив опустил руки.
Брижитт обнюхала кабину.
— «Антилопа», — констатировала она со знанием дела. — Мистер Приап пригласил на вечер бабеночку.
Когда Клара наконец дозвонилась до Лысого и прочла ему сообщение, накарябанное на листке Уайтом, с другой стороны линии раздалось только тихое шипение.
— Так я и думал. Все‑таки Фаусон. А мы, идиоты, не обратили внимания на то, что диагноз о его человеческой природе касался допожарного периода. Позже ни один изгонятель дьявола его не осматривал. Не видел. О, боже!
Он взглянул на часы. Было 12:25!
Роковой день уже начался. Если расставленные по свету агенты Меффа должны были подготовить гибель мира, они наверняка уже действовали. Ничто не могло их остановить. Даже если б он приказал бомбардировать пансионат в Церматте. На это, да и на то, чтобы убедить десятка полтора чиновников, тоже нужно было по меньшей мере несколько часов. Даже если б ему удалось изолировать либо уничтожить их шефа, разработанный план, вероятнее всего, развивался бы дальше. Так гласили пророчества, явления, ворожба! Что делать? О, господи! Что делать?
Мефф переждал еще полтора часа. Он хотел, чтобы Анита заснула покрепче. Несколько раз в жизни ему удавалось брать штурмом девушек, погруженных в сон. Правда, потом, как правило, оказывалось, что сон был притворным. Вероятно, девушки считали, что так будет приличнее.
Фаусон весьма старательно умылся. Надушился. Разделся. Он прекрасно знал, что какая бы то ни было одежда, в которой всегда можно запутаться, не облегчает задачи. Половина первого ночи. Он проник сквозь стену. Анита спала, дыша ровно, размеренно. В полумраке на белой подушке рисовался ее прелестный девичий профиль.
Сатана задрожал, но молниеносно скользнул под одеяло.
Анита тут же проснулась.
— Что ты делаешь, Мефф! Нет, Мефф! Прошу тебя!
Она была натренированной и гибкой. Крутила головой, избегая губ возбужденного мужчины. Он сорвал с нее тонкую ночную рубашку. Умело одной рукой удержал тонкие руки блондинки, вторую же передвинул на основной театр военных действий.
— А, черт! Еще трусики!
Им овладело невероятное желание, и даже если бы в этот момент позвонил сам Люцифер, он не поднял бы телефонной трубки. Анита уже не кричала. Резинка лопнула и рука Меффа…
Рука Меффа!
Рука Меффа!
Рука…
Ему показалось, что он спятил, он резким движением сорвал одеяло и зажег свет.
Такое не может приключиться с мужчиной даже во сне.
Там  не было ничего.
Ничего!
Гладкая, как на спине, кожа!
— О, проклятье, ангел!
Какое‑то мгновение он думал, что земля разверзается у него под ногами!
Гавранкова натянула одеяло. Молчала. Только в ее глазах зажегся победный огонек.
Он вспомнил о своих обязанностях. Пробил стенку и подбежал к биологическому передатчику. Все сразу стало ясно. Анита! Анита! Анита! С самого начала. Почти с самого начала. А он — дурень! Дурень!
Он включил сигнал тревоги. Дракула!
Глазок камеры выхватил освещенную кабину корабля. Дракула, полуголый, лежал бледнее простыни на постели. Из его живота торчал осиновый кол. Когти он вонзил в деревянную обивку кабины, а в остекленевших глазах застыло изумление.
Франкенштейн!
В первый момент он не заметил барона в полумраке, заполняющем овальную комнатку. Лишь немного погодя глаза начали вылавливать разбросанные по полу элементы тела. На столике стоял пустой баллончик из‑под святой воды. Скорее всего, под влиянием этой жидкости полопались швы, удерживавшие искусственное творение в целости.
Вурдалак!
Кайтек лежал в снегу, который кучами намело в шалаш. Тело бестии, изорванное, искусанное и окровавленное заставляло думать, что Оборотень загрыз себя сам. Лишь немного погодя Мефф увидел торчащий из груди маленький шприц, с помощью которого кто‑то явно попотчевал бестию концентрированной сверхдозой сыворотки Пастера.
Гном!
Втиснутый в кресло, с лапой, протянутой к детонатору бомбы, он напоминал шута, узурпировавшего трон короля. Зубы он выщерил в идиотской улыбке, а посреди тела зияло небольшое отверстие, какое обычно образует освященная пуля.
Утопленница!
На экране возник полковник Раулингс, бодрый и улыбающийся, он докладывал что‑то своим начальникам по НАСА. Он не походил на загипнотизированного… Что с Сьюзи?
— Она успела сбежать, но утратила телепатическую связь. Ей уже не удастся подчинить коменданта базы или командира «Пенсильвании». Миссия завершена.
Говорила Анита! Анита? Ее двойник. Прелестный светловолосый ангел, на сей раз, однако, не сладкий и беззащитный, а грозный, карающий. Разумеется, в порядке самообороны.
Анита находилась во всех пяти пунктах. И в кабине Дракулы, и в комнате Франкенштейна, и в шалаше Оборотня.
Несмотря на шок, Фаусон понял, что виновником беспримерного провала был он сам. Ведь это он представил прелестную блондинку своим сотрудникам. Уполномочил ее действовать. Никто из агентов не удивился, когда в середине ночи услышал голос Аниты, выговаривающий пароль, узнал ее лицо. Они убрали кабалистические запоры. Впустили…
В комнату Меффа вошла уже полностью одетая Гавранкова, седоволосый субъект и отец Мартинес. Седой представился:
— Комиссар Провиденс, временно откомандированный в идеалистическую секцию Интерпола. Остальных вы, вероятно, знаете. Мадемуазель Гавранкова, отец Мартинес. Мы хотели бы горячо поблагодарить вас, Фаусон. Вы проделали огромную работу. Вам удалось отыскать всех последних функционеров Зла и уговорить их выступить против порядка, что облегчило нам осуществление естественного отпора. Благодаря вам, силы Тьмы не смогли воспользоваться опасной конфигурацией светил. Впереди у нас долгая эпоха мира.
У Фаусона кружилась голова.
— А я? Что будет со мной? Ведь я же сатана?!
— Только частично, — усмехнулся комиссар.
— Мы поможем тебе, — энергично сказала Анита. — Ты был слаб, дал опутать себя Злу. Однако мы подаем тебе руку, защитим от мести Низа. Теперь ты будешь работать на нас. Впрочем, силы Зла очень слабы. Им уже никогда не восстановить своего былого влияния на этой Земле.
— Но я подписал…
— Цирограф аннулирую, — деловым тоном сказал отец Мартинес. — А черта я из вас изгоню. Лично. Нет проблем.
— Но ведь я сам, ведь я сам — правнук Мефистофеля.
— А кто сказал, что правнука Мефистофеля невозможно перевоспитать? Вы еще станете человеком, Фаусон.
— И полюбишь Добро, — улыбнулась ангелица. Тем временем Седой соединился с Лысым.
— Привет, старик!
Заместитель вскочил и принялся кричать в трубку:
— Шеф, наконец‑то! Ситуация трагическая! Они творят конец света. Фаусон оказался дьяволом… У меня есть сведения!
— Вы совершенно в этом уверены?
Седой с удовольствием спрятал в карман коробочку с биологическим передатчиком. В это самое время Анита № 6 пересказывала Брижитт и Уайту ход событий на вершине небоскреба. Ангел‑детектив поблагодарил стюардессу за отлично выполненное задание. В то же время на экране телевизора, все еще находящегося в биологической связи со Швейцарией, можно было наблюдать, как Фаусона выводят из комнаты.
— Видный парень, — сказала Брижитт.
— И весьма интеллигентный, — ответил ей с другого полушария Мефф, позволяя надеть на себя освященные наручники.
Утренние телевизионные передачи не сообщили, разумеется, ни о событиях в Церматте, ни о драматических инцидентах в пяти других уголках земного шара. Впрочем, у них были совершенно другие темы.
В тот день какой‑то случайный фанатик из Пакистана зарезал неподалеку от Великой Мечети в Мекке Нового Махди. Одновременно недалеко от Де‑Мойна в штате Айова безответственный псих, сержант ракетных войск, забаррикадировался в атомном арсенале и предъявил паранойяльный ультиматум.
А около полудня всех оглушило сообщение, что над одной их сверхдержав появился неопознанный летающий объект огромных размеров…
Январь — сентябрь 1983 г. 

Послесловие

«Сатанинская» повесть Марчина Вольского была написана в 1983 году, но в силу различных причин увидела свет лишь в 1988 году.
В соответствии со своим темпераментом и амплуа М. Вольский для «Агента Низа» избрал манеру «литературного кабаре» и предложил читателям этакий «Апокалипсис в веселом ракурсе». Кроме того, он скрестил деяния дьявольские и божеские (а они ведь неразделимы) с условностями романа «ужасов» и тонко сконструированной авантюрной повестью фактов.
Представляется чрезвычайно удачной и четко реализованной в повести идея, состоящая в том, что Пекло, стремясь довести дело до глобального столкновения всех со всеми, и тем самым ускорить конец света, призывает для этого одряхлевших «дьявольских резервистов»: Вампира, Оборотня, Франкенштейна, Утопленницу, Гнома… Поиски этих пособников‑недобитков дьявольским Полномочным Посланником Меффом Фаусоном, сатирические зарисовки различных «горячих» точек на планете образуют значительную и увлекательную часть повести. Очень плодотворной оказалась мысль вывести на сцену силы ангельские. Борьба дьяволов и ангелов в земных условиях приобретает форму взаимных подкопов, ловушек и капканов вроде тех, какие расставляют друг на друга агенты международных разведок. При этом, хотя у ангельских сил частично и связаны руки (Верховный Шеф требует, чтобы их действия были непременно этически чисты), они все равно исхитряются как только могут. Здесь Вольский беспардонно «кормится» немного у Булгакова, немного у Чандлера, оживляя весь «зверинец» ужасов; теологическая и сатанологическая шутка переплетаются в повести с приемами польского кабаре, но из этих, как бы позаимствованных, элементов автор создает нечто бесспорно свое и… наше отечественное. Как бы новое…
Повесть, несмотря на несерьезную тональность и несколько абзацев «правоверного материализма», представляется мне закамуфлированным символом веры (или сигналом к его отысканию) и шуточным теологическим трактатом… Возможно, автор местами перебарщивает, но зато ему удается затронуть еще одну дьявольскую струну. Ведь Сатана, как следует из многовековой традиции, есть существо в высшей степени эротизированное. Автор повествования — тоже. Несмотря на то, что книжка написана с так называемой «божеской» (всеохватывающей) позиции, фабула «Агента Низа», большинство шуток и метафор то и дело заворачивают пана Марчина в сторону халатика, коньячка, алькова и долгих, сладостных и грешных любовных сценок. Читателей, интересующихся иными аспектами жизни, это может утомлять, но именно такого рода направленности мы обязаны бравурной «солью» финала, в котором дьявольская разнузданность Меффа неожиданно сталкивается с ангельской бесполостью Аниты Гавранковой.
Помещая действие повести в разные части земного шара, Вольский дает читателям упоительное ощущение всеобщности и универсальности. Хотя одновременно он близок польской традиции рисовать Дьявола существом хитрым, ловким, но неумным, вроде бы коварным, вероломным, но в то же время неизменно проигрывающим…
У нас Дьявол — фигура простодушная, порой воспринимаемая как национально или политически чуждая. Конечно, такое видение проблемы слишком уж беззаботно, беспечно, поскольку обходит стороной мрачные закоулки человеческой души и судьбы, но одновременно подчеркивает беспомощность Дьявола перед добродетелью нашей веры, надежды, любви, мужества, благоразумия, умеренности, солидарности — что, несмотря на дьявольское упрощение, все‑таки не столь уж абсурдно.

Из статьи Мачея Паровского 
«Обезьяна Господа Бога» 
(Польский журнал «Фантастика», № 2, 1989)